Салли

Страна на локдауне. Несмотря на запрет на передвижения более чем в радиусе двух километров, нас с Марком дважды вызывали в центральный полицейский участок в Дублине.

Коронавирус практически вытеснил все остальные новости из повестки дня, так что про обнаружение еще одного ребенка Конора Гири, или про смерть моего биологического отца в Новой Зеландии в 1985 году, или про его связь с гибелью мальчика по имени Ранджи Парата и с похищением Линды Уэстон говорили совсем мало. То, что Питер является отцом ребенка Линды Уэстон, Аманды Херон, еще не стало достоянием общественности, но он уже объявлен в международный розыск. Границы Новой Зеландии закрыли. Питер не позволил нам сделать ни одной своей фотографии, но мы провели многие часы в аэропорту Дублина, просматривая записи с камеры наблюдения с 25-го до 28 февраля. Мы нашли его в терминале 2, в зале вылетов, но не смогли определить, к какому выходу он шел. Он затерялся в толпе. Никого по имени Стив или Стивен Армстронг в тот день в аэропорту не было. Видимо, Питер сделал себе новый паспорт.

Одна подкастерша по имени Кейт Нгата связалась со мной по имейлу. Она вместе с моей племянницей Амандой делает подкаст и хочет, чтобы я поучаствовала. Я так поняла, моя бывшая подруга Сью уже пообщалась с ней по зуму и рассказала, как подозрительно вел себя Питер, когда был в деревне. Я не хочу знать Аманду Херон. Мои дядя и брат так меня разочаровали, что лучше обойдусь без родственников.

Тетя Кристин совсем не звонит с тех пор, как я «проявила агрессию» в ее доме. Стелла недовольна, что я ничего не рассказала ей про Питера.

– Почему ты не сказала мне, кто он? – возмущенно спросила она.

А что я могла ответить? У меня наконец появился человек, который принадлежал лишь мне одной. Я любила его, хотела защитить и оставить только для себя.

Я никак не могла предположить, на что он способен. От мысли, что человек мог унаследовать такого рода болезнь от своего отца – моего отца, – и что я могла с распростертыми объятиями принять его у себя в доме, мне хотелось кричать ночи напролет.

Линде Уэстон было двадцать семь лет, когда родилась Аманда. Я продолжала всех уверять, что нет никаких доказательств изнасилования, никаких доказательств, что ее с Питером отношения были не со взаимного согласия. Ее не убили, она умерла от аппендицита. Марк велел мне рассуждать здраво. Почему Питер исчез? Почему он просил нас помалкивать, пока был здесь? Почему путешествовал по подложному паспорту? Но я держалась уверенности, что в каком-то смысле Питер невиновен. Я держалась за остатки своего разума.

Анджела регулярно мне звонит и пишет, но я редко отвечаю на телефон, только когда нужен новый рецепт на валиум. Я принимаю его довольно много, просто чтобы не кричать. А еще много пью.

Мне пришлось рассказать полиции про деньги, которые я отдала Питеру. Марк из-за этого жутко взбесился. Он заявил, что следовало обсудить с ним, что делать с деньгами. Он думает, что имеет право на какую-то их часть, потому что пострадал больше всех. Мы из-за этого поссорились. Маргарет оставила деньги мне. Я не говорила с ним несколько недель. Анджела оставила голосовое сообщение и сказала, что он подхватил вирус и попал в больницу. Марк очень болен. Посетителей к нему не пускают. Но мне все равно. Я не хочу его видеть.

Тина ошибалась по поводу всего. А я была права, что никому не доверяла. Все в конце концов меня подвели. Все либо таили секреты, либо рассказывали их за моей спиной. Я снова оглохла. Ни с кем не разговариваю и притворяюсь, что не слышу перешептываний. Этот локдаун для меня идеален. Деревенский паб и кафе закрыты. Как и студия йоги Марты. Я перестала ходить в супермаркет «Гала», потому что каждый раз, когда я там появлялась, со мной пыталась поболтать Лора. Я снова начала закупаться в «Тексако». Все держатся в двух метрах друг от друга и избегают рукопожатий, не говоря уже об объятиях. Мы все ходим в масках, и я по возможности избегаю зрительного контакта. В гостиной все еще стоит разбитое пианино – напоминание о моем наследии. Я не могу никого попросить его вынести.

Вчера я видела на улице Абеби. Она стала высокой. Ей сейчас, наверное, лет двенадцать. Я помахала ей, и она увидела меня, но опустила голову и ускорила шаг. Она в том же возрасте, как и моя мать, когда отец похитил ее. Я снова дергаю себя за волосы. Иногда в кулаке остается целый клок.