Салли

Я не могла сказать Марте, что случилось. Она оторвала мои руки от волос и спросила, не поранилась ли я. Я ответила отрицательно. И призналась, что у меня шок. Она сделала мне чашку чая и попробовала обнять меня. Я пошла к пианино и попыталась сыграть немного из Эйнуади, но руки отказывались слушаться.

– Я любила его, – только и смогла выдавить я.

– Кого?

– Питера.

Я схватила кружку трясущимися руками.

– Того странного парня, который жил с тобой?

– Он не странный. Ты не…

– Он был твоим парнем? Я уже давно его не видела…

– Нет! – закричала я на нее. – Он не был моим парнем! И он не странный!

– Салли, успокойся.

– Почему ты думаешь, что он странный? Почему тебе надо обязательно всех судить с вершин своей замечательной идеальной жизни? Ты думала, что я странная, пока не узнала меня. Ты даже не знала Питера. Как ты смеешь, Марта?

– Замечательной идеальной жизни? Ох, ты даже себе не представляешь, Салли. А этот парень? Несмотря на то, что ты познакомила его со мной и еще с парой людей, он никогда не замечал нас на улице. Не отвечал, когда мы здоровались. Никто не верит, что Питер кузен Марка. Кто он, Салли?

Когда я отказалась говорить, кто он, или объяснять, почему кричала, она заявила, что не может мне помочь.

– Если он твой парень и бросил тебя – ну, скатертью дорога. Питер не подходит тебе. У тебя не было секретов до того, как он приехал. Надеюсь, он никогда не вернется.

– Убирайся, Марта, я вообще не просила тебя приходить! – заорала на нее я.

Марта остановилась у двери.

– Знаешь, Салли, я изо всех сил старалась делать тебе поблажки. Я впустила тебя в свой дом и позволила войти в жизнь своих детей. Но трагическое детство и странное воспитание не позволяют тебе быть стервой! – И она вышла, захлопнув за собой дверь.

Я не хотела видеть Марка. Я знала, что он будет зол. Я решила поехать к тете Кристин в Дублин и рассказать ей обо всем. Мне пришлось поехать общественным транспортом. Я сама села на вечерний поезд до Дублина, а тетя Кристин встретила меня на вокзале. Дорогу я перенесла с трудом. Незнакомцы сидели рядом, позади и впереди меня, но я смотрела в окно на расстилающиеся зеленые поля и притворялась глухой.

Я начала рассказывать тете Кристин историю Питера, когда мы еще ехали в машине, но ее, кажется, настолько потрясли эти новости, что она попросила меня подождать до дома. Когда мы уселись за стол с чашками чая, я начала объяснять про Питера.

– О господи, – прошептала она. – Мне кажется, Джин знала.

– Что ты имеешь в виду?

– Она подозревала, что был еще один ребенок. Она всегда говорила, что это какая-то бессмыслица – почему Дениз никогда не отпускала тебя, если в доме в Киллини у вас были разные спальни? Джин говорила, что Дениз настаивала, чтобы всегда спать рядом с тобой, хотя все знали, что там имелась спальня по соседству.

– Что? Но почему этой информации нет нигде в отцовских записях?

– Он в это не верил. Дениз отказывалась отвечать на любые вопросы о другом ребенке. Том говорил, если б у нее был сын, она бы точно так же про него вопила.

– Вопила?

– Слушай, Салли, я много лет не раскрывала рта, но твой отец мог быть настоящим тираном. А еще он мизогин. Мнение Джин никогда не ценилось наравне с его. И мне нужно тебе кое-что сказать. Я старалась быть честна с тобой во всем, в чем могла, но теперь нет смысла утаивать от тебя какую-либо информацию. И я говорю тебе все это не чтобы ранить, а чтобы ты знала правду.

– Какую правду?

– Правду про Джин и Тома, твоих папу и маму.

– Продолжай.

– Джин была гораздо умнее, чем твой отец. Она категорически осуждала то, как он с тобой обращался. Джин говорила, что он никогда не видел в тебе дочери, только пациента. Он экспериментировал на тебе, пробовал разные методы лечения и препараты, все отслеживал и оценивал. Когда ты окончила школу, Джин настаивала, чтобы ты пошла в колледж. У тебя была светлая голова, и ты могла бы заниматься чем угодно – в первую очередь музыкой, конечно, но Джин считала, ты могла бы стать и хорошим инженером. У тебя математическое мышление. Но ты не хотела ничего делать.

– Я помню.

– Но это было очень плохо для тебя, а Том настоял на переезде в еще более отдаленный уголок, чтобы еще больше тебя изолировать. Джин отчаянно хотела, чтобы ты встречалась с разными людьми. Как бы ты ни сопротивлялась, теперь ты должна понимать, что так для тебя было бы лучше.

– Наверное.

– Том не соглашался. Он хотел, чтобы ты делала только что хочешь, чтобы он мог изучать тебя. Джин готовилась бросить его, когда у нее случился удар.

– Что?

– Она страдала от повышенного давления, и стресс от бесконечных ссор с тобой и Томом по поводу твоего будущего оказался для нее слишком велик. Он относился к ней… нехорошо, Салли. Слава богу, ты никогда не видела его с этой стороны. Джин планировала уйти от него, но не знала, пойдешь ли ты с ней. Тебе тогда было уже больше восемнадцати – фактически взрослый человек. Я полагаю, она никогда не обсуждала это с тобой?

– Нет, я бы запомнила. Но перед самой смертью она хотела взять меня с собой на выходные к тебе. Это значит…

– Она знала, что ты не любишь перемены, и хотела сделать все постепенно…

– Но потом у нее случился удар?

– Да.

– Почему ты мне все это рассказываешь?

– Потому что не хочу унести с собой в могилу секреты, которые касаются скорее тебя, чем меня. То, как он обращался с твоей родной матерью, – это…

– Ты о чем?

– Если поведение Дениз не поддавалось его интерпретации, он игнорировал его и называл истерикой. Были еще те игрушечные солдатики…

– Какие игрушечные солдатики?

– Все ваши с Дениз личные вещи были перенесены в отделение больницы Сент-Мэри, где вы содержались. Их было немного. У тебя не было игрушек, кроме этих солдатиков. Дениз сказала, они не твои. Джин долго расспрашивала ее, кому они принадлежали, но она хранила молчание. Когда Джин обратилась к полицейским, ей сообщили, что их нашли под кроватью в маленькой белой спальне.

– Почему ты не говорила мне этого раньше?

– Какой смысл рассказывать о том, что ни к чему не имеет отношения? Я не вспомнила о них, даже когда тебе пришел медвежонок. Это твой брат послал его? Это он спал в маленькой белой спальне, Салли?

– Да. – Питер забрал Тоби с собой, когда ушел. Сложно представить, зачем ему нужен медведь.

– Какой странный был этот жуткий человек – разлучить мать с сыном, брата с сестрой и все равно поселить их в соседние комнаты… Тебе он понравился, твой брат?

– Питер? Да, очень понравился. Я поняла его. Большую часть времени он был тихий и задумчивый, но нужно иметь огромную отвагу, чтобы сесть на самолет и перелететь полмира, чтобы сказать правду. Я считаю, он поступил очень смело. Я очень расстроена, что Питер ушел.

Я почувствовала дрожь в груди, как будто оттуда выкачали весь воздух. И я начала рыдать настоящими слезами, первый раз в своей сознательной жизни. Тетя Кристин обняла меня, я положила голову на ее худенькое плечо, и как будто бы все горе, которое я испытала за эти десятилетия, вылилось в этот момент на кухонный стол тети Кристин. Она гладила меня по волосам и нашептывала что-то успокаивающее, как делают мамы со своими маленькими детьми.

Она захотела узнать, почему Питер так и не пошел в полицию, и я рассказала ей про его тревожность, социальную изоляцию, страх перед незнакомцами, многолетнее промывание мозгов собственным отцом. Тогда она спросила, преуспел ли он в жизни, по крайней мере в профессиональной.

– Да, – ответила я. – Он глава отдела кибербезопасности в головном офисе банка. Я думаю, он, скорее всего, вернется к этой работе.

– То есть Питер хорошо разбирается в финансах?

– О, это точно. – Я рассказала тете Кристин о смерти Маргарет и наследстве, которым я поделилась с Питером перед его уходом.

– Постой, – сказала она, – через сколько времени после того, как ты отдала ему деньги, он уехал?

– Сразу. С деньгами было очень много беготни, и мне пришлось переводить ему их в криптовалюте…

– Так, подожди, то есть Питер приехал, пробыл у тебя два месяца, ты отдала ему миллион евро и потом он исчез?

– Питер не исчез, он поехал домой. Он написал, что не чувствует себя здесь на своем месте.

Тетя Кристин какое-то время молчала.

– Салли, ты советовалась с кем-нибудь, прежде чем отдать ему деньги?

– Нет, я взрослый человек, и это мои деньги.

– А ты не думаешь, что именно за этим он и приехал?

– Конечно же, нет. Никто не знал, что у меня есть эти деньги. Я никому не говорила.

– Но он знал, что ты не зарабатываешь себе на пропитание. И знал, что ты живешь в красивом новом доме.

Я уже начинала злиться. Почему она считала меня дурой?

– Он имел право на эти деньги, тетя Кристин. С того самого момента, как я начала ходить на терапию, мне говорили работать над проблемой доверия и не относиться к людям с предубеждением. Теперь ты говоришь, что папа был ужасен, и намекаешь, что брату от меня нужны были только деньги. Папа любил меня!

– Не ты ли только что рассказывала, что Питер говорил то же самое про твоего родного отца?

– Ты сравниваешь Тома Даймонда с Конором Гири? – Я почувствовала, как во мне закипает ярость. Я вскочила и нависла над ней.

– Конечно же, нет…

– Не смей при мне даже упоминать о них в одном предложении. Они ничем не похожи друг на друга… – Я остановила себя, ужаснувшись, что гнев снова берет надо мной верх. Тетя Кристин попятилась назад, поднявшись со стула, а теперь стояла за ним, будто защищаясь.

Но я остановила себя.

– Я… Я пойду спать.

Тетя Кристин молчала. Мне стоило извиниться, но я все еще была слишком возмущена ее словами. То есть моя мать, Джин, тоже была жертвой домашнего насилия, физического и эмоционального? Это для меня было слишком.

Не пробило еще и десяти часов. Завтра была суббота. Я должна играть в «Фарнли Манор».

Тетя Кристин оставалась в своей комнате, пока я в одиночестве завтракала в то субботнее утро. Мне стало грустно, и я села за ее пианино, но не смогла заставить себя поднять крышку. В конце концов я вышла из дома, не прощаясь, и вызвала такси, чтобы доехать до станции.

В поезде у меня зазвонил телефон. Это была Анджела.

– Салли, ты до смерти напугала Кристин, она только что позвонила мне вся в слезах.

Я молчала.

– Ты меня слышишь?

– Да, – ответила я.

– И тот парень, который жил у тебя, – это твой брат? Я едва поверила, когда она мне рассказала. Почему ты не пришла ко мне? И почему не пошла с ним в полицию?

– Это не твое дело, и тетя Кристин тоже влезла не в свое дело, когда тебе рассказала.

– Кто еще знал об этом? Марк?

– Да, он член семьи. Это наше личное дело.

– Ты должна была сообщить мне, когда… Ты отдала этому парню миллион евро?

– А что насчет тебя, Анджела? Что насчет той правды, которую ты не рассказывала мне?

– О чем ты говоришь?

– Это правда, что мама собиралась уйти от папы? Он применял к ней насилие?

Я услышала тяжелый вздох. Мне очень хотелось, чтобы она сейчас начала все отрицать. Но Анджела ничего не сказала. Я повесила трубку. Все люди в вагоне пялились на меня.

В такси от станции до «Фарнли Манор» работало радио, и таксист попытался завести со мной разговор по поводу одного из объявлений: «Первый подтвержденный случай коронавируса в Республике Ирландия. Мужчина из восточной части страны, недавно путешествовавший в Италию. Ожидается официальное заявление от министра здравоохранения».

Я приехала на работу как раз вовремя. Я никогда в жизни так не нуждалась в инструменте. Лукас спросил, все ли со мной в порядке. Видимо, у меня опухли глаза, и я была слишком неразговорчива. Он организовал для меня полный кофейник и немного пирога и настоял, чтобы я хоть что-то поела, прежде чем начинать. Я отнесла поднос за рояль и заставила себя играть. Начала с фортепианной сонаты № 14 Бетховена – быстрого, яростного произведения, и мои пальцы бешено скакали по клавиатуре, пока я пыталась вылить всю свою ярость через руки. Я играла в первый раз с тех пор, как узнала, что Конор Гири был блестящим пианистом.

Меня прервал Лукас и попросил играть мой обычный репертуар – спокойную, расслабляющую музыку. Но мой овладел гнев. Я опрокинула поднос на толстый светлый ковер, облив ближайшие диваны и гостей. Все отвели глаза. Лукас тут же кинулся к гостям. Я пошла в гардероб и забрала свою сумку и пальто. Я еще раз вызвала такси, чтобы доехать до дома. К счастью, машина приехала быстро, ведь если б Лукас вздумал сделать мне выговор, я бы точно его ударила.

По пути домой я снова плакала. Я пыталась делать дыхательные упражнения, пыталась поставить себя на место тети Кристин, на место Анджелы, но рациональное начало во мне вопрошало – почему они не могут поставить себя на мое место? Разве моя ярость не оправдана?

Я взяла из ящика с инструментами молоток и как раз была в процессе уничтожения своего фортепиано, когда в дверь позвонили. Я не обратила на это внимания и начала колотить молотком еще сильнее, пока не услышала громкий стук в окно у себя за спиной. В раздражении я повернулась. Это был Марк.

– Что с тобой происходит? Я оставил, наверное, сообщений десять! Что-то случилось? Марта сказала…

– Марк, пожалуйста, уходи, я не хочу сейчас ни с кем разговаривать. Пожалуйста!

Я старалась говорить спокойно. Когда Марк зашел в раскрытые двери, за его спиной остановилась полицейская машина. Из нее вышла инспектор Ховард с патрульным полицейским. Она улыбалась.

– Салли, у нас наконец есть для тебя новости про Конора Гири. Я могу войти?

Она посмотрела на Марка в ожидании, что он сейчас уйдет.

– Я Марк Батлер… Марк Нортон, брат Дениз Нортон, дядя Салли. Я хотел бы услышать, что вы хотите рассказать.

Инспектор Ховард посмотрела на меня.

– Ты не против, Салли?

Я чувствовала, что у меня напрочь исчезли все эмоции и я невероятно устала. Я не продлевала свой рецепт на валиум, потому что он вызывал слишком сильное привыкание, но мне было что-то нужно. К черту Тину с ее советами. Алкоголь.

Я впустила их всех внутрь и налила себе стакан «Джемисона». Марк был шокирован, увидев разбитое вдребезги пианино, но я сказала, что сейчас не готова это обсуждать. Полицейские обменялись взглядами.

Я никому ничего не предложила, но это сделал Марк, как в своем собственном доме. Он отправился делать кофе.

Инспектор Говард начала рассказывать мне массу всего, что я уже знала. Только я знала больше. Полиция имела все резоны полагать, что Конор Гири скончался в 1985 году. Он жил в Новой Зеландии под вымышленным именем. У него имелся сын по имени Стивен Армстронг. Тут появился Марк и поправил ее. Я не сказала ни слова, но Марк все рассказал им про Питера и про то, как он жил в моем доме. Это заставило инспектора Ховард сорваться.

– Здесь? Когда?

– Где-то, мне кажется, с середины декабря и до прошлой недели, верно, Салли?

– Что? Как он вышел на связь?

Я предоставила Марку все объяснять. Ховард и ее помощник сделали идентичные записи. Она задала неизбежный вопрос, почему мы не предупредили полицию. Марк объяснил, что я настаивала на сохранении личности Питера в тайне.

– И где он сейчас?

– Уехал путешествовать по Ирландии. Салли с ним на связи, да, Салли?

Они все уставились на меня, и на глаза снова навернулись слезы и потекли по щекам. Марк подошел и положил руку мне на плечо.

– Что такое? Что он сделал?

Трясущимися пальцами я отыскала в телефоне сообщение, которое получила всего два дня назад.

Я передала телефон сначала Марку, а потом инспектору Ховард.

Марк ничего не сказал, но вздохнул, как мне показалось, с облегчением.

Инспектор Ховард попросила нас прийти в участок в понедельник с утра.

– Он не преступник, а жертва, такая же, как Дениз и я, – сквозь слезы произнесла я.

Они поднялись и направились к выходу.

– Он когда-нибудь упоминал Линду Уэстон или Ранджи Парата?

– Нет, при мне нет. Салли?

Я покачала головой.

Полицейские уже были в дверях, когда инспектор Ховард повернулась ко мне:

– Он когда-нибудь упоминал Аманду Херон?

– Да, это его дочь. Мы сделали тест ДНК перед тем, как с ним встретиться. Он сказал, что никогда с ней не встречался. Она родилась в результате встречи на одну ночь, – сказал Марк.