Питер, 1989

Я еще какое-то время отходил после смерти отца. Я чувствовал, как постепенно освобождаюсь от груза фантомной болезни. Я скучал по нему, и ненавидел его, и любил, но простить его не мог. Теперь мне не на кого было злиться за все потерянные годы, когда я мог бы ходить в школу, не чувствовать постоянный физический дискомфорт из-за шапок и перчаток, заводить друзей и полезные связи, заниматься спортом и ходить на вечеринки; но прежде всего за десятилетия жизни Ранджи, которой он лишился потому, что я был достаточно наивен, чтобы верить россказням моего отца.

С другой стороны, мне не хватало ощущения товарищества, его внимания и заботы.

Джилл из «Дейли Пост» предложила мне написать открытое письмо, чтобы поблагодарить местных жителей за их щедрость, и сделать еще несколько моих домашних фотографий. Я согласился по поводу письма, но от фото отказался. Годы затворничества не стираются из памяти за одну ночь; ощущение, что нужно постоянно бежать и прятаться, не оставляло меня ни на минуту. Я хотел вернуть свою анонимность, так что из местной знаменитости быстро превратился в отшельника. У меня наконец появился телефон, но звонить было некому.

Процесс передачи собственности отца в мои руки оказался довольно сложным, и мне назначили социального работника и юриста, которые должны были со всем этим разобраться. Я был не одинок, хотя все вокруг полагали обратное. На мой банковский счет перевели деньги. Я оказался небогат и вынужден был упорно работать, чтобы оплачивать счета, но домом владел на сто процентов. Часто звучал вопрос, почему я не ходил в школу, но я отвечал правду: мой отец верил, что я страдаю от редкого заболевания и что общение с людьми может быть для меня опасно. Мне нужно было получить местный аналог сертификата об образовании. Могу поспорить, власти пришли в изумление от моих высоких баллов и того, что мне удалось получить документ своевременно и по всем правилам. Социальная работница также проследила, чтобы меня зарегистрировали в налоговом управлении, и объяснила, что теперь все мои доходы облагаются сбором. Ей удалось убедить власти не взыскивать с меня налоги за заработанное ранее. Недели, когда я ходил на костылях, дались мне нелегко. Я зависел от социальных работников и районных медсестер, которые возили меня на физиотерапию и за покупками. Когда я наполнял свою тележку в супермаркете, они подмечали, какой у меня хороший аппетит. Они не знали, что я закупался на двоих.

Линди совсем ополоумела от голода, когда я впервые открыл дверь сарая спустя одиннадцать дней после аварии. Она грызла сыр прямо из упаковки и запихивала в рот горсти картофельных чипсов, не переставая орать на меня за то, что я так надолго ее бросил. Я ждал, пока она обратит внимание на мою короткую стрижку, на швы на голове, на костыли. Когда Линди все это заметила, она откинулась на постели и взглянула прямо на меня.

– Что случилось? Где он?

Я рассказал ей об аварии и о ссоре, которая к ней привела, и о том, как оставил отца умирать. Мои глаза наполнились слезами, ее тоже заблестели. Когда я закончил, Линди запрокинула голову, ее волосы рассыпались по плечам, а милое личико уставилось в потолок. Даже без зуба она была очень красивой.

– Все кончилось, – произнесла она. – Я могу идти домой. – А потом подозрительно на меня посмотрела. – А где полиция? Почему их нет?

Я молча уставился на нее. Мне никогда не приходило в голову, что Линди может захотеть уйти теперь, когда отца больше нет. Она была всем, что у меня есть.

– Ты моя, Линди, и со мной ты будешь в безопасности. – Я поклялся, что никогда не изнасилую ее, никогда не обижу. Я сказал, что позволил отцу умереть, чтобы он больше никогда не сделал ей больно. И это правда. Я хотел быть ее другом, а если б отпустил ее, этого никогда бы не случилось. Она отвернулась к стене и завыла так горько и тоскливо, как никогда раньше. – Линди, – тихо сказал я, – все к лучшему. Теперь я тут главный. Я позабочусь о тебе.

– Отвали, Стивен! – закричала она во все горло. Линди ненавидела меня. Если б ей удалось выбраться, она бы в подробностях рассказала полиции, кто я и где меня найти. Я уже два года был соучастником похищения Линди, так что у меня имелось две веские причины оставить ее у себя: я любил ее, и я не хотел в тюрьму. Первое было для меня гораздо важнее.

Один из бывших пациентов отца отдал мне свою старую машину. Вскоре стоматологический кабинет продали, наследство целиком оказалось на моем банковском счете, и я мог обходиться без социальных работников, юристов и медсестер. Я вернул себе самостоятельность.

В 1989 году, когда мне исполнился двадцать один год, я стал замечать, что на меня посматривают девушки из города. Раньше я никогда не придавал особого значения своей внешности. Шрам побледнел и превратился в тонкую белую полоску на лбу. Если не подходить близко, его даже не увидишь, а ко мне никто близко не подходил. Я хорошо питался и регулярно делал упражнения. Я записался в спортзал и тягал гири и штанги. Я арендовал небольшой магазинчик в городе и стал зеленщиком. Я по-прежнему поставлял овощи в местный супермаркет, но еще договорился с несколькими продавцами из ближайших городков. Я выяснял, сколько запрашивают другие производители, и сбивал цену. Я был на короткой ноге с несколькими парнями из зала, хозяевами сотрудничающих со мной магазинов и с некоторыми клиентами. Но теперь, когда я мог заводить друзей, они стали мне не нужны. Я не хотел ни с кем особо сближаться, потому что у меня была Линди. Она была моей тайной. Она не была моей подружкой – еще нет, – но я верил, что рано или поздно это случится. Я был готов ждать.

Я был к ней добр. Я отдавал ей свежие газеты, когда дочитывал их. Я поставил ей нормальную постель и цветной телевизор. Я покупал ее любимую еду, а не только самое необходимое, как отец. Ей нравились печенья «Шрусбери» и «МэллоуПафф», так что я угощал ее ими по выходным. Я купил ей электрический обогреватель на зиму, потому что она постоянно жаловалась на холод. Когда я ездил в город, то покупал ей новую одежду и домашнюю обувь, женские журналы и губную помаду. Я постоянно промахивался с размерами, но методом проб и ошибок выяснил, что нужно брать. Когда она попросила купить ей прокладки и тампоны, я был шокирован, что отец ее ими не снабжал. После этого я дважды в год закупал одну большую партию гигиенических средств, чтобы ей не приходилось каждый раз просить и чтобы они не заканчивались. Я подарил ей часы и календарь, чтобы она знала, какое сейчас число и сколько времени. Я купил ей магнитофон и радио. Все, что могло ее порадовать. И все же Линди никогда не казалась радостной.

– Зачем ты меня тут держишь? Если ты не хочешь секса, то чего ты хочешь? Я никогда не буду твоим «другом», – бросила она с презрением в голосе. – Я никогда не стану считать тебя никем, кроме как своим тюремщиком, и ты идиот, если думаешь иначе.