Салли

В марте 2019 года я наконец получила известия из Новой Зеландии. Ответственным по делу был назначен инспектор Бэскин из Дублина, но, чтобы сообщить мне информацию, он послал инспектора Андреа Ховард. Она сказала, что полиция Новой Зеландии не смогла обнаружить никаких следов Конора Гири. Я не поняла, почему это заняло так много времени – больше года.

– Сначала, когда фотография только появилась, зацепок было очень много. Все их проверили и исключили: они оказались ложными. Некоторые зацепки казались очень многообещающими. Например, ирландский иммигрант-педофил; но он оказался на двадцать лет моложе, поэтому его вычеркнули. Дантист, который провел два года в Ирландии и жил неподалеку от того места, где в 1983 году похитили юную девушку. Но он был коренным новозеландцем и умер десятки лет назад. Плюс у него был сын, немного старше вас. Еще один тупик. И еще дантист, которого двадцать лет назад обвинили в домогательствах к юной пациентке, но пожаловавшаяся на него женщина оказалась очень ненадежным свидетелем. Она много лет обвиняла разных мужчин, некоторые из них уже умерли на момент предполагаемых преступлений. Подкидывали и другие имена. Люди часто думают, будто они помогают, но на самом деле просто мешают расследованию.

– Все это бесполезная информация, – ответила я.

– Ну да, но я просто хотела держать вас в курсе. Тот, кто отправил вам посылку из Новой Зеландии, мог быть там просто проездом. На этом далеко не уедешь.

– Вы собираетесь продолжать поиски? Или они? В Новой Зеландии?

– Ну, как я уже сказала, мы перебрали все варианты.

Я была неудовлетворена таким итогом. Оказалось, что отсутствие новостей – это совсем не хорошая новость, как принято говорить. Отсутствие новостей – это просто отсутствие новостей.

– Я не знаю, кто прислал вам этого медведя, Салли, но вполне возможно, это вообще другой медведь, и какой-то идиот просто пытается задурить вам голову. Вокруг полно психов. В газетах постоянно писали, что в момент похищения у вашей матери с собой был плюшевый медведь.

– Это мой медведь! – Я начала злиться.

– Ну, если вы так говорите…

– Я никогда не лгу.

Я знала, что это он. Абсолютно уверена, но я поделала дыхательные упражнения и попыталась посмотреть на все с точки зрения инспектора Ховард. Я понимала ее немногословность, но, прождав целый год, не получила ничего.

Ховард снова спросила меня, не помню ли я чего-нибудь про период моего заточения. К этому времени я уже знала, почему ничего не помню. В документах отца был целый список лекарств, которые мне давали – сначала в психиатрическом отделении, где мы жили с матерью, а потом еще пару лет после удочерения. Анджела сказала, что рекомендуемые дозировки редко соблюдались, и как минимум первый год меня держали практически в состоянии зомби, пока наконец не начали потихоньку сокращать количество препаратов. Я не помню, чтобы мне давали таблетки. Наверное, они подмешивали их в еду. Как отец смел так со мной поступать!

Когда я в следующий раз встретилась с Тиной, я кипела. Она, как и всегда, помогла мне рационализировать мои чувства. Я не зря злилась. Это была абсолютно нормальная реакция. Но Тина предложила мне взглянуть на ситуацию с точки зрения отца. Если б мне встретился ребенок, который пережил столь ужасные события, не попыталась бы я избавить его от страшных воспоминаний? Я поняла мысль Тины, но боялась, что эти глубоко похороненные внутри меня эмоции могут однажды вырваться наружу, и я не смогу их контролировать. Большую часть времени мне удавалось держать все это где-то на задворках сознания, но моя бушующая ярость с каждым разом становилась все более свирепой, особенно после визита инспектора Ховард. Тина предположила, что после этих новостей я перестала чувствовать себя в безопасности, испугалась, что Конор Гири вернется за мной. Но меня пугало не это. Меня пугали мысли, что он мог сделать после. Разве педофилы перестают быть педофилами, если их не ловят? Я не боялась его, но меня бесило, что он знает, где я. «С» до сих пор был где-то рядом.

– Он послал Тоби и показал, что все еще помнит обо мне, что он все это время контролировал ситуацию.

Я ненавидела его. Я сказала Тине, что мне хочется убить его. Он совершил ужасное преступление и избежал наказания. Что может помешать ему сделать это снова и объявиться в Ирландии?

– Когда инспектор Ховард ушла, я отправилась на задний двор и разбила там вазу. Раньше я никогда ничего подобного не делала. Мой гнев меня пугает.

Тина посоветовала сосредоточиться на дыхательных упражнениях и спросила, продолжаю ли я ходить на йогу.

Я рассказала ей, что собираюсь продавать дом. Теперь я хотела сделать это как можно быстрее, потому что не чувствовала там себя в безопасности одна. Тина спросила, может ли хорошая система сигнализаций вернуть мне чувство безопасности. Я знала, что в небольшой деревеньке спрятаться невозможно, но еще больше боялась переезжать в большой и незнакомый город; даже Роскоммон для меня слишком огромный и шумный.

– Он сможет найти меня, если вернется.

– Не думаю, что его особо интересуют взрослые женщины, Салли. И сколько ему сейчас лет, восемьдесят три? Он должен быть совсем немощным. Сомневаюсь, что Конор Гири представляет для тебя какую-либо физическую угрозу. И мы до сих пор не уверены, что медведя прислал он, хотя это очень вероятно. Что еще тебя беспокоит?

Я вспомнила свой разговор с Марком на вечеринке Марты и Удо.

– Мой страх перед сексом и отношениями. Скорее всего, он возник после того, что я видела. Гугл оказался весьма полезен, Тина, и знаю, ты этого не одобришь, но я не считаю себя социально полноценной. С эмоциональной точки зрения я – ребенок. Кто всегда говорит то, что думает? Дети. Кто никогда не думает о сексе или об отношениях? Дети.

– Салли, ставить себе диагнозы – это плохая идея, хотя, возможно, какой-то смысл в твоих словах есть. Но ты совершенно точно не социально неполноценна и не инфантильна.

Я рассказала ей про вечеринку и про мой разговор с Марком.

Какое-то время она молчала.

– Этот Марк… Он знает твою историю, да?

– Как и все люди с интернетом.

– Не думаешь, что он мог расспрашивать тебя, потому что ты его заинтересовала? В романтическом смысле, я имею в виду?

– Нет.

– Почему нет?

– Это разве не очевидно? Я калека.

– Это совсем не очевидно, Салли. Если б я увидела тебя в баре или на вечеринке, то посчитала бы красивой женщиной. И, благодаря занятиям йогой, ты начала гораздо раскованнее двигаться.

– Меня больше беспокоит то, что у меня внутри, и я над этим работаю.

– У тебя приятное лицо. И ты выглядишь гораздо моложе своих лет. Ни одного седого волоса. И морщин нет.

Я нахмурилась.

– Да, как у ребенка.

– Нет, как у привлекательного взрослого.

– Но я заявила ему, что не хочу заниматься сексом. При всех. Думаю, люди были шокированы.

Тина предложила прерваться и сделать несколько глубоких вдохов и выдохов.

– Кажется, раньше тебя вполне устраивала твоя асексуальность. Теперь ты считаешь, ее стоит стыдиться?

Об этом я никогда не думала. Асексуальность.

– Но, Тина, я представляла, как занимаюсь сексом с Харрисоном Фордом, и очень часто.

Она улыбнулась.

– Полагаю, все это делали. Салли, я не сексолог, но…

– Все нормально. Мне не нужен секс, я не хочу его и не испытываю в нем потребность. Я даже не мастурбирую. Думаю, вы правы. Я асексуальна. Это большое облегчение.

– Почему это для тебя облегчение, Салли?

– Мне нравятся точные определения. Неполноценный. Асексуальный.

– Ты не неполноценна. Но, возможно, тебе не стоит обсуждать сексуальность с людьми, которых ты не слишком хорошо знаешь. Это личное.

– А у вас много секса? – Мне было интересно.

– На это я отвечать не буду. Это интимная и личная вещь.

– Хорошо, я поняла.

После этого мы позанимались сенсорной терапией. Я разрешила Тине расчесать мне волосы. Удивительно, но это оказалось очень расслабляюще. Она удивилась, что я никогда не ходила к парикмахеру. Я всегда сама стригла себе волосы и убирала их в пучок. Так удобнее. Потом она немножко помассировала мне плечи. Я не очень поняла, зачем это нужно.

Когда я уходила, Тина напомнила мне о дыхательных упражнениях и управлении гневом.

– Проще сказать, чем сделать, – выдохнула я.

– Не разбивай ничего и не кидайся на людей, только если они не представляют для тебя прямой опасности. Просто дыши. Играй на пианино.

У нас уже закончилось время, но мне нужно было спросить ее еще кое о чем.

– Как вы думаете, я смогу стать учителем фортепиано без нужной квалификации?

– Думаю, да, но, полагаю, сначала тебе нужно будет получить какой-то документ от полиции, что ты можешь работать с детьми. Преподавание требует прежде всего большого терпения, но ты учишься ему в этом кабинете. Хотя с полицейской проверкой все может оказаться непросто, после истории с останками твоего отца. Давай пока не торопиться?

В тот же день я пошла пить кофе со Сью и Марком. Официантка приняла у нас заказ и даже его не записала. Я бы тоже так смогла. Но не смогла бы работать в месте с такой плохой музыкой. Девушка улыбалась всем, с кем говорила. Я вычеркнула работу официантки из своего мысленного списка.

Марк пришел первый, и, как только он сел, в кафе вошла Сью. Мы очень долго вели так называемую «светскую беседу», прежде чем улыбчивая официантка подала нам меню. Сью принесла мне кулинарную книгу Джейми Оливера, а я ей толстую стопку распечатанных рецептов с сайта «Би-би-си-фуд», а еще те, которыми со мной поделилась Кэролайн из «Тексако».

– Значит, тебе нравится готовить?

– Ну, это убивает время, но было лучше, когда отец был жив, потому что кто-то мог оценить результат.

– Тебе нужно организовать званый ужин! – предложил Марк.

Я не знала, как на это реагировать, поэтому решила сменить тему.

– Как дела в Мервин Парке? – поинтересовалась я.

И Марк, и муж Сью работали там. Марк следил за системой выплат.

– Я все прошу его повысить Кеннету зарплату, – сказала Сью.

– Да я бы повысил, если б мог! Думаю, компания выйдет в плюс только на пятый год работы, и то если повезет.

– Я просто шучу, Марк.

– Как насчет твоего поиска работы? Есть что-то подходящее на горизонте? – обратился он ко мне.

– Это сложно. Мне уже сорок четыре, а я до сих пор не знаю, кем хочу стать, когда вырасту. – Это была моя маленькая шутка, но никто не рассмеялся.

– Десятилетний Марк хотел быть детективом, – вставил Марк.

– А я хотела заниматься модой, – добавила Сью.

– Мне хочется только играть на пианино. У меня хорошо получается.

– Правда? – спросил Марк. – Ты сочиняешь или только играешь?

– Иногда я пишу маленькие короткие пьесы, но предпочитаю играть. Дебюсси, Бах, Джон Филд.

– Может, ты сыграешь нам на своем званом ужине? – подмигнул Сью Марк.

– Я не знаю. Я никогда не устраивала вечеринок.

– Никогда? Даже в детстве?

Марк медленно прикрыл глаза, а Сью прижала руки ко рту.

– Ой, извини, пожалуйста, я не хотела… Я не подумала. Я слышала о том… что случилось в твоем детстве.

– Знаю, я попросила Марту всем рассказать, когда ушла с вечеринки в субботу.

Марк заглянул мне прямо в глаза.

– Жаль, что ты тогда так быстро ушла. Стыдиться абсолютно нечего.

– Марк, ты заинтересован во мне романтически?

На бледных щеках Марка появились два красных пятна.

– Уоу, – выдохнула Сью. – Может, мне оставить вас двоих наедине?

– Нет, пожалуйста, мне нужно знать. Я обсуждала это со своим терапевтом. И подумала, что ты флиртовал со мной. Но я не уверена. Я никогда не получала таких знаков внимания со стороны мужчин.

Прежде чем Марк успел ответить, за окном возникла Кэролайн из «Тексако» и начала колотить кулаком по стеклу и что-то мне орать.

– Какого черта? – возмутилась Сью, когда Кэролайн влетела в кафе и направилась прямиком к нашему столу.

– Ты, сука! – зарычала она. – Меня уволили с работы, потому что баба, спалившая на хрен своего отца, заявила моему начальнику, что я расистка!

– Это я позвонил в ваш офис, – сказал Марк. – Я был там, когда вы говорили гадости о наших друзьях. Не вините Салли. Это я.

– Я позвонила им, чтобы подтвердить детали, – добавила я.

Сью явно смутилась. Кэролайн уставилась на нее.

– Я вижу, ты спуталась еще с одной? – выплюнула Кэролайн мне в лицо. Улыбчивая официантка больше не улыбалась. Она появилась прямо у Кэролайн из-за спины.

– Кэролайн, – начала она, – я вынуждена попросить тебя уйти. Мы не потерпим здесь оскорбительного поведения.

– Ага, ясно, но вот эту вы обслуживаете, – Кэролайн указывала на Сью.

Марк вскочил с места, но неулыбчивая официантка положила руку ему на плечо и спокойно проговорила:

– Убирайся, Кэролайн, и больше сюда не приходи.

– Ой, не волнуйся, – проскрежетала та, – я все равно уеду из этой деревни. Не хочу оставаться со всеми вами, фриками. Меня тошнит от этого места. Вернусь в Ноктум. И кстати, Валери, – бросила она, подойдя к двери, – твой киш – дерьмо.

Когда дверь захлопнулась, на какое-то время повисла тишина, и все взгляды устремились либо на Кэролайн, которая понеслась вниз по улице, либо на нас троих. А потом все взглянули на Валери и начали хлопать, в том числе Марк и Сью, а потом и я. Настроение сразу стало праздничным. Зазвучал смех. Несколько человек вышли из-за столов, чтобы заверить Сью, что им в Каррикшиди очень рады. Один пожилой мужчина сказал, что давно нужно перемешать гены, потому что в Каррикшиди все слишком бледные. Через пару минут, прежде чем уйти, он выкрикнул: «Лучший киш в Ирландии!» – и оставшиеся посетители начали свистеть и смеяться.

Марк обратился к Сью:

– Ты в порядке? – Она стерла слезы с лица.

– Я просто надеялась, что здесь такого не случится. – Сью была очень расстроена.

Официантка, которую, по-видимому, звали Валери, подошла к нашему столу.

– Мне жаль, что это произошло в моем кафе. Вся еда за счет заведения.

Марк и Сью запротестовали и стали убеждать Валери, что ее вины тут нет. Она была ужасно добра. Мы поблагодарили ее и оплатили счет, разбив его поровну (как посоветовала Тина). Марку и Сью пора было возвращаться на работу, поэтому они быстро ушли.

Выходя, я еще раз поблагодарила Валери.

Марк не ответил на мой вопрос.

Позвонила тетя Кристин и сказала, что дядя Дональд серьезно болен.

– Он умрет? – спросила я.

– Думаю, да, – ответила она и зарыдала.

Я пыталась придумать правильные слова.

– Мне очень жаль. Надеюсь, он не страдает. – Я пыталась загрустить из-за дяди Дональда. Ничего не получилось. Но мне было грустно из-за тети Кристин.

– Сейчас о нем хорошо заботятся, но он очень быстро угасает.

Я решила, что сейчас не лучшее время рассказывать ей о моих проблемах с управлением гневом.

– Надеюсь, он мирно умрет во сне, как мой отец.

– Думаю, это лучшее, на что мы можем надеяться.

– Сколько вы были женаты?

– Почти сорок лет.

– Это долго.

Я хотела спросить тетю Кристин, как часто у них был секс, нравился ли он ей, собирается ли она кремировать тело, ждут ли меня на похоронах, но не стала.

– Я не могу представить жизни без него. Это рак желудка, и он дал метастазы в легкие и печень. Надежды нет. Я надеялась, что у нас будет больше времени вместе.

– Это очень печально, – произнесла я, хотя про себя решила, что сорок лет – это более чем достаточно.

– Спасибо, дорогая. Мне лучше вернуться к нему. Время дорого. Я позвоню тебе, если будут какие-нибудь новости, хорошо?

Я поняла, что она имеет в виду новости о его смерти.

– Мне очень жаль, – еще раз сказала я.

– Спасибо, ты хорошая девочка. Тогда пока, – ее голос задрожал, прежде чем тетя повесила трубку.

Мне хорошо удался этот разговор. Только я была женщиной, а не девочкой. Я испытала чувство маленького триумфа, о котором смогу рассказать Тине в следующую нашу встречу. Сочувствие! Я его испытала и смогла выразить!