Питер, 1980

Прошли годы. Я регулярно интересовался у отца, не появилось ли еще лекарства от моей болезни, но каждый раз он только печально качал головой. Мне уже было двенадцать, так что он объяснил мне новые подробности. Я не превращусь в камень, но если ко мне прикоснется не родственник по крови, моя кожа может прогнить до костей и некротические ткани очень быстро доберутся до внутренних органов. Я просто-напросто разложусь заживо, и боль будет невыносимая. Отец допускал, что это может произойти быстро, но когда я спросил его, что именно он имеет в виду: пять минут или десять часов – он сказал, что мне не стоит об этом думать.

У нас случился еще один Особый Выход, но, когда мы пришли в цирк, я был просто в ужасе – не из-за львов, а из-за детей и их родителей, которые сидели по обе стороны от меня. Я залез к отцу на колени, хотя был для этого уже слишком взрослый, и он закутал меня в свое пальто. Другие дети смеялись надо мной.

Узнав о своей болезни, я стал видеть кошмары. Я уговорил отца остаться на мой день рождения вдвоем, и тогда он арендовал проектор, и мы смотрели ковбойские фильмы на большом экране. В другой раз он принес каталог с книгами, и я смог выбрать, какие захочу. Я выбрал книжки про Нила Армстронга, про Вторую мировую войну, а еще иллюстрированную энциклопедию динозавров. Отец сказал, это отличный выбор. Но самый лучший раз был, когда мы пешком пошли по длинной извилистой улице к железнодорожным путям, под которыми оказался туннель, выходивший на море и пляж. Отец купил мне купальный костюм. Мы сидели на коврике на гальке, и отец предложил научить меня плавать. Я заметил странные отметины у него на плечах и на животе, но, когда спросил про них, он просто покачал головой, и я понял, что их мы обсуждать не будем.

Я взвизгнул, когда пальцы коснулись холодной воды, а потом отец посадил меня на плечи и медленно погрузил вниз. Я закричал от страха и восторга.

– Питер! Не кричи как девчонка!

Это было самое обидное слово, которым отец мог меня назвать, и на секунду я заплакал, но соленая вода скрыла слезы, и совсем скоро я уже плескался по шею в воде и смеялся вместе с отцом. В тот день я научился плавать. Я мог лежать на спине и наблюдать за шепчущимися облаками в голубом-голубом небе. Потом мы вернулись, вытерлись полотенцами и снова уселись на коврик. Никто к нам не подходил, и мне было вполне нормально. Я спросил, можем ли мы делать так каждый год. Отец ответил: «Конечно, можем», и я почувствовал себя самым счастливым мальчиком на свете.

Вскоре после восьмого дня рождения отец перестал запирать меня в комнате, когда уходил на работу. Я начал помогать с готовкой. Отец часто менял книги в моей комнате, чтобы оставалось не больше двух или трех одновременно. Он сказал, что я уже вырос из игрушек, и когда они исчезли вместе с одеждой, которая стала мне мала, я подумал, не достались ли они сестре за дверью. Отец очень строго относился к тому, чтобы я хранил все свои вещи у себя в комнате. Не то чтобы у меня их было много – только книги, одежда, тетради и несколько игрушечных солдатиков, которых я хранил под диваном, чтобы отец их не отнял после того, как я еще вырасту.

Я начал понимать, что наша жизнь была далека от нормальной: и моя с отцом, и тех двоих за стенкой. Я постоянно слышал их – как они разговаривают и ходят. Я слышал, как отец навещал их по ночам. Звук всегда был приглушенный, и я не мог разобрать слов. Призрак часто кричала, а ребенок плакал. Я прочел сотни книг, и ни в одной из них никто не жил так, как мы или как моя мать и сестра. Я спросил об этом отца. Почему я не могу спать в одной из комнат наверху? Почему должен жить в пристройке в соседней комнате с ней? Почему у него нет друзей? Почему у нас нет телефона? Отец ответил, у него много друзей, с которыми он каждый день встречается на работе. Я спросил его о работе – что именно делают дантисты? – и он рассказал о пломбах и зубных протезах. Мои зубы были в идеальном состоянии, потому что я исправно чистил их рано с утра, после ужина и перед сном. Я спросил, не хочется ли ему сходить со своими друзьями в паб после работы. Он ответил, что не пьет алкоголь и предпочел бы не оставлять меня дома одного дольше необходимого. Я не понимал, почему не слышал о других опасных и безумных запертых женщинах, и тогда он дал мне книжку под названием «Джейн Эйр».

– Ее написала женщина, но ты поймешь, о чем я.

Берта Мэйсон и правда была очень страшная, но Джейн оказалась милой. Я никогда раньше не читал книг про женщин. Я объяснил отцу, что Дениз Нортон не пыталась навредить мне, и тогда отец сказал:

– Не хотел тебе все это показывать, но… – Он приподнял свитер, и под ним оказался длинный шрам на животе. – Она ударила меня ножом. – Порез напомнил мне о синяках и ссадинах, которые я иногда видел на нем по утрам. Отец объяснял это своей неуклюжестью, но теперь признался, что на самом деле это она нанесла ему раны. Он оттянул ворот рубашки и показал мне последнюю – след от укуса на плече. Он как бедный мистер Рочестер из книги. Я был в шоке и окончательно решил, что больше никогда не хочу видеть мать.

А потом отец дал мне прочесть «Медею» и «Макбета».

– Видишь, что она заставила его сделать? Он был слабым человеком. Поэтому мужчина должен быть главным. Мы должны показывать им свое превосходство.

Я спросил отца, почему он не отдал мою мать полиции. Она могла бы отправиться в тюрьму или в психиатрическую больницу. Он какое-то время смотрел на меня, а потом ответил:

– Я не мог посадить собственную жену в тюрьму. Это было бы слишком жестоко. Ты представления не имеешь, что творится в подобных местах.

Если Дениз бесполезна, то почему он просто не отпустит ее?

– У мужчин есть потребности, – был его единственный ответ.

– Пап, она сказала, что она тут с двенадцати лет. Это правда? Ты женился на ней, когда ей было двенадцать?

Он запрокинул голову и громко засмеялся.

– Какая же она глупая, даже не знает, сколько ей лет.

– А сколько ей лет? У нее выпали все зубы, так что, наверное, она уже старая.

– Именно так, – широко улыбнулся он.

Я начинал открывать для себя то, что называется «мужскими потребностями». Когда я видел красивых девушек по телевизору, следовала определенная реакция, и я понимал, что это имеет какое-то отношение к моему пенису. Когда я думал о них ночью в своей постели, то не мог удержаться и играл с ним до тех пор, пока не происходило то, что в энциклопедиях называлось «эякуляция». Со мной такое происходило даже во сне. Я боялся рассказывать об этом отцу. Мне было сложно предположить, как именно он отреагирует. За несколько месяцев до этого он мимоходом упомянул, что мастурбация противоречит законам Господа. Тогда я не знал значения этого слова, но теперь совершенно определенно понял.

Я держал свое новое открытие при себе, но в отцовской библиотеке нашел книги по анатомии человека с рисунками голых мужчины и женщины со стрелочками, указывающими на разные части тела. Я проходил через пубертат. Единственной голой женщиной, которую я видел, была моя глупая мать. Вульва и вагина – вот какие слова задержались у меня в голове. Я выяснил, как получаются дети. Отец вставил свой пенис в ее вагину и протолкнул в нее свое семя. Зачем он сделал это, если так ее ненавидел и она вызывала у него отвращение? Он должен был сделать это как минимум дважды. «У мужчины есть потребности», – сказал отец. Теперь я понимал.

Это было не единственное, что изменилось в том году. Изменилось все. Одним весенним днем, когда я сидел за столом в гостиной и изучал какой-то греческий текст, я увидел человека, пробирающегося сквозь кусты под высокой стеной с левой стороны сада. Я испугался. Я раньше никогда никого не видел на нашем участке, только если это не было обговорено заранее. Время от времени к нам заходил доставщик масла, который сливал его в бак в дальнем конце сада, но тогда отец советовал мне оставаться в комнате. В такие дни ему приходилось затыкать рот Дениз Нортон и ее ребенка кляпом, чтобы они не начали шуметь. Он стыдился своей безумной жены и глупого ребенка. Они были «нашим секретом». Что было странно. Кому я мог рассказать?

Мужчина с длинными волосами, в синих джинсах и черной куртке проскользнул мимо высоких деревьев на границе нашего участка, а потом быстро побежал за дом, на ходу пригибаясь к земле. Грабитель!

Я с опаской выглянул из комнаты, ожидая услышать звук разбитого стекла. Я убежал в пристройку, чтобы запереться у себя, но прежде услышал ее вопли – гораздо громче обычных. Похоже, она легла на пол и кричала в узкую щелочку под дверью:

– Меня зовут Дениз Нортон, меня похитили! Я заперта. Я Дениз Нортон. Пожалуйста, сломайте дверь! Выпустите меня!

На секунду я услышал какой-то шорох на кухне и сразу побежал обратно к окну в гостиной. Видимо, мужчина выпрыгнул из окна, и я увидел кровь на его ладони, когда он быстро убегал по лужайке, а потом нырнул и перемахнул через забор. Я побежал обратно в пристройку. Дениз все еще выкрикивала свое имя, снова и снова. Теперь я знал, где отец хранил ключи, так что дотянулся до кухонной полки и достал их из кружки. Когда я открыл дверь, она сразу метнулась к ней. Моя мать по-прежнему была прикована за щиколотку и держала за руку маленького ребенка.

– Слава богу! – закричала она, всхлипывая, но тут же резко застыла. – Это ты? Питер? Я думала, это чужие шаги. Ты стал таким высоким.

Ее лицо сморщилось, и слезы беззвучно потекли по щекам. Я взглянул на девочку рядом с ней, которая смотрела на меня из-за бедра матери. Она молчала и тоже была очень худой, с огромными глазами и бледнее всех детей, которых я видел. Ее кожа имела почти голубоватый оттенок. В руке она сжимала медвежонка – моего Тоби. Дениз оказалась чище, чем в прошлый раз. Она была по-прежнему худая, но без огромного вздувшегося живота. На ней был старый отцовский халат. Ее волосы, хоть и чистые, безжизненно свисали на спину, завязанные какой-то тряпкой. Я оглядел комнату. Теперь тут стояла яркая лампа, а на холодильнике я увидел несколько картофелин и яблок. У Дениз было три одеяла, и матрас за ее спиной выглядел гораздо свежее, чем тот, что я помнил. Заметных синяков я на этот раз не увидел.

– Питер… – ее грудь приподнималась, когда она пыталась выдавить из себя слова, – он здесь? Чьи это были шаги? Они были не твои и не его. И я слышала, как разбилось стекло. Что случилось?

Я сделал шаг назад. Она протянула ко мне руки.

– Пожалуйста, останься, пожалуйста. Ты должен познакомиться со своей сестрой, Мэри. – Я остановился и взглянул на девочку. Мать продолжала бормотать: – Обещаю, я не буду задавать никаких вопросов. Наверное, я ошиблась насчет шагов. Извини меня. Я больше не буду. Не говори ему. – Я метнулся вперед и вырвал медведя из рук девочки. Она сморщилась и заплакала. И тогда ее мать повысила голос: – Это ее единственная игрушка! Это все, что у нее есть, Питер! – Я попятился в сторону двери.

– Пожалуйста, не говори ему! На этот раз он меня убьет. Он убьет твою сестру! – Дениз рухнула на колени.

Теперь я был сильнее, чем в нашу последнюю встречу. Я прицелился, и мой пинок пришелся прямо ей в лицо.

– Не говори со мной.

– О господи, – ахнула она, когда у нее из носа потекла кровь. – Ты такой же, как он. Он убьет меня, а ты даже внимания не обратишь. – Она была в шоке от вида крови, в шоке от того, что я сделал. Я развернулся и ушел, заперев дверь на все замки.

Я сжал медведя, перешагнул через битое стекло, вернулся в свою комнату, сунул игрушку под подушку и стал тщательно наблюдать за кустами, пока отец не вернулся домой.

Отец пришел в ярость, когда я рассказал ему, что случилось. Он заставил меня повторить каждый эпизод происшествия слово в слово несколько раз.

– Она точно сказала свое имя?

– Да, несколько раз, она орала его не переставая.

– И ты думаешь, он слышал?

– Уверен.

Я никогда не видел его таким злым.

– Я в жопе! Тупая сука! Этот грабитель кому-нибудь расскажет.

А потом он побежал наверх и крикнул мне собирать чемодан. Я никогда раньше не слышал, чтобы он употреблял слово на «ж». У меня не было чемодана. Я пошел за ним в комнату наверху, где отец лихорадочно шарил по ящикам.

– Куда мы едем? – спросил я дрожащим голосом.

– Это неважно.

– Что мне нужно взять?

Он кинул в меня спортивной сумкой, которая пролетела над моей головой.

– Хватит ныть, как девчонка. Бери все, что нужно… Нет, постой, бери все, что у тебя есть. Ничего не оставляй. Не стой здесь просто так! Быстрее!

Я побежал в свою комнату.

– На сколько мы уезжаем? – крикнул я.

– Надолго.

Я понятия не имел, что именно это значит. Сумка была маленькая. Я вбежал в комнату. У меня было три смены одежды, четыре книги и три тетради. Я на секунду задумался, но потом вытащил Тоби из-под подушки и бросил его на дно сумки. Я решил не рассказывать отцу, что взял Тоби. Какой-то инстинкт подсказывал мне, что его это не обрадует. В моей комнате ничего не осталось. Я надеялся, что там, куда мы поедем, будет кровать побольше, потому что на этой у меня уже торчали ноги.

– Быстро! – рявкнул отец. – Садись в машину.

Я открыл парадную дверь и, побежав к машине, увидел, что отец идет по коридору в пристройку. А дальше услышал ее крики, его рев и плач ребенка.