Куда бы я ни пошла, его лицо преследует меня.

Забытое на скамейке в парке. У кассы в аптеке. Дома, на столе в гостиной, где Эрик накануне оставил экземпляр газеты. Я вернулась раньше, чем Юванда успела сказать ему, чтобы убрал.

Большинство газет использовали фото, сделанное в полицейском участке. Два городских таблоида заполучили пару семейных снимков. Один сделан много лет назад на вечеринке по случаю Хэллоуина, когда его дочь была еще маленькой. Эйдан, в ворсистом сером свитере, держит девочку за талию, пока она пытается достать зубами яблоко из воды; ее лицо размыто пикселями. Неопознаваемый ребенок самого узнаваемого человека.

Второе фото еще старше. Молодой Эйдан позирует рядом с женой перед их бывшим домом в лесу. Оба улыбаются в камеру. Женщина положила голову ему на плечо; он обнимает ее одной рукой. Очевидно, снимок сделан примерно в ту пору, когда они сюда переехали. Когда вместе смотрели в будущее, и им нравилось то, что они видели.

Прошло десять дней. Сначала никто ничему не верил. Новостные статьи выходили одна за другой, однако люди только качали головами. Потом он признался. В части из них, не во всех. Но большего и не требовалось.

Меня пытались допросить в первый же вечер. Сперва я ждала снаружи в своей машине. Ничего не происходило. Я зашла в участок, Эйдана нигде не заметила. Девочка сидела одна, на стуле. Когда я направилась к ней, меня остановила женщина-офицер и отвела в отдельную комнату.

– Вы знаете отца этой девочки? Эйдана Томаса?

Потом она произносила слова, которые не имели для меня смысла. До сих пор не имеют. Офицер продолжала спрашивать, но без толку. Я ничего не понимала. Меня знобило. Она сдалась и велела мне идти домой, сказав, что заедет завтра.

– Можно лучше я сама приеду?

Я не хотела, чтобы она появлялась в нашем доме. Не хотела втягивать Эрика и Юванду во все это. «Конечно», – сказала офицер.

Я сдержала обещание. Вернулась на следующий день. К тому времени прибыло ФБР. Чертово ФБР. По словам офицера, они принимали участие в расследовании. Не могла бы я с ними побеседовать?

Я согласилась. Мне было без разницы, с кем говорить. Женщина-офицер представила меня Агенту Как-ее-там. Я не расслышала имени, когда она впервые его назвала, а потом уже было поздно спрашивать.

Без разницы, как ее зовут. Важно только то, что я ей сказала, и эти факты неизменны. Они останутся такими же навсегда.

В маленькой чересчур натопленной комнате я сидела с Агентом Как-ее-там и выкладывала все, что когда-то принадлежало только нам. В каждом предложении – предательство. Переписка. Та ночь в подсобке. Я тщательно подбирала слова, но есть вещи, которые нельзя приукрасить.

Агент Как-ее-там все записывала. Затем сказала, что я должна оставить телефон. И колье. Шарф она тоже забрала.

– Это всего лишь шарф. Какая разница?

Она покачала головой.

– Мы не знаем. Необходимо проверить. Возможно, это улика. Как и все остальное.

Я сняла шарф и отдала ей. По шее потянуло холодом.

– Кое-что еще, – сказала она. – Ночью мы обыскали дом. И нашли некоторые предметы, имеющие отношение к вам.

Меня это удивило. Я никогда не давала ему ничего, кроме коробки печенья.

Агент Как-ее-там склонилась над разделявшим нас столом.

– Вам интересно узнать?

Настала моя очередь качать головой.

– Сейчас это не имеет значения.

Кивнув, она перевернула страницу в своем блокноте и пробежала ее глазами так, будто сама не знала, что ищет.

– Слушайте. – Ее рука вновь опустилась на страницу. – Возможно, вы поможете мне понять. Каждый из опрошенных нами утверждает, что все любили этого человека. Или, по крайней мере, он у всех вызывал симпатию. Никто не может вспомнить ни одной ссоры, ни единого неприятного инцидента. Я так понимаю, что вы с ним были… очень близки.

Я промолчала.

– Мне кажется, – продолжила она, – люди любили его и доверяли, потому что он был обыкновенным человеком. Отцом, который возил дочь в школу, одевал и кормил ее, помогал жителям города. – Поерзав в кресле, агент поправила табельное оружие на поясе. – Не уверена, что женщина в аналогичной ситуации заслужила бы столько же симпатии. Вот и все.

«Вы понятия не имеете, – хотелось сказать мне. – Потому что не знали его так, как мы, и теперь никогда не узнаете. Он не смотрел на вас, заставляя забыть об одиночестве. Вас никогда не согревал его смех, тепло его кожи не дарило вам утешения. Вы никогда его не любили и поэтому никогда не узнаете. Не поймете, каким он был».

– Наверное, вы правы, – ответила я.

Коротко вздохнув, агент сказала, что я могу идти. Перед тем как меня выпустить, она задержала руку на дверной ручке.

– Ничего, если позже мы с вами свяжемся?

Я кивнула.

Содействие следствию. Вот как это называлось. Я рассказывала им все, что знаю. Показывала то, что было доступно их пониманию.

Мне известно, о чем они думают. Что я все знала. Как я могла не знать? Смотреть ему в глаза, подпускать его так близко и не знать…

Им хочется верить, что я знала. Потому что, если не знала я, откуда было знать им?

Три дня я прячусь. Не хожу в ресторан. Не открываю. Не закрываю. Никто не спрашивает. Никто не хочет ко мне приближаться.

На третий день Юванда входит в спальню с чашкой чая и кружкой кофе.

– Не знала, что ты предпочтешь, – говорит она. – Похоже, я многого о тебе не знаю.

Я морщусь. Юванда извиняется. Я уверяю, что всё в порядке.

Мы разговариваем. Самую малость. Эрик присоединяется к нам, усаживаясь на край кровати. Они не хотят лезть с расспросами, да и у меня не слишком много ответов. Я рассказываю им о переписке. Говорю, что мы с Эйданом какое-то время встречались. Они не спрашивают, что именно это значит.

Однажды полицейский отчет станет достоянием общественности. Его прочтут люди, сотни людей, которых я знать не знаю.

Отныне произошедшее не принадлежит мне.

Юванда качает головой.

– Ты оставалась с ним наедине. Поверить не могу, что все это время ты была с ним, а мы не знали…

Я поднимаю руку, останавливая ее. Не хочу говорить о нем и о причинах, по которым не хочу о нем говорить. Не желаю вдаваться в объяснения.

Я не в состоянии объяснить.

Эрик меняет тему:

– Ресторан. Есть идеи, что с ним теперь будет?

Я думала об этом три дня. Но прежде чем принять решение, я должна дать ему последний шанс.

Это ресторан моего отца. Он был мне в некотором роде как дом. Неидеальный, и я часто злилась на него, но все же дом.

На четвертый вечер, надев свежую рубашку и малиновый фартук, я еду в центр города.

Вставая за стойку, делаю вид, что не замечаю пристальных взглядов. Эрик и Юванда держатся поблизости, словно телохранители. Я действую на автомате: снимаю полоску лимонной кожуры, начиняю оливки сыром с плесенью, протыкаю их коктейльной шпажкой. Я хочу погрузиться в работу с головой, чтобы не слышать шепота, не замечать наплыва клиентов, желающих сегодня поужинать за барной стойкой. Их попыток рассмотреть меня получше. Найти в моем поведении зацепки, что угодно, объясняющее, почему он выбрал меня.

Воздух тяжелый. Мокрая от пота рубашка липнет к спине. Я встречаю взгляд Коры и протягиваю ей два «Олд Фэшн» – обычные, не безалкогольные. Те уже некому заказывать. Кора благодарит и чересчур поспешно исчезает из бара.

Во всем немой вопрос. В каждой мелочи подозрение.

Я продолжаю работать. Отбываю вечернюю смену. У меня есть полное право здесь находиться. Эта часть мира принадлежала мне задолго до того, как появился он.

Однако у меня закончились лимоны. У меня закончились апельсины. У меня закончились коктейльные вишни. Это означает две вещи: за цитрусовыми нужно идти к холодильнику. За консервированными вишнями – в кладовую.

Ерунда, говорю я себе. Выпрямляю спину. Закусываю нижнюю губу. Приказываю себе расслабиться. Войти в кладовую, как в обычную комнату. Я должна это сделать. Словно ничего не было.

Баночка стоит на верхней полке. Когда я поднимаю руку, рубашка выскальзывает из-за пояса брюк.

Как у него в тот день, в день забега, в день горячего какао. Когда он брал сахар с этой самой полки и фланелевая рубашка задралась, обнажив живот.

Когда я стала его, а он – немножко моим.

В памяти всплывают прочитанные в газетах слова. Жертвы. Количество убитых. Слежка. Убийство. Серийный маньяк.

Пол под ногами качается. Я не спала несколько дней. Возможно, никогда больше не усну.

Меня сейчас стошнит.

Меня не тошнит.

Выйдя из кладовой, я заканчиваю смену. На следующее утро выбор сделан.

Это была моя последняя смена.

Я ничего не знаю о продаже ресторана. Родители ничему такому меня не учили. Только как управлять.

В интернете пишут, что продажа ресторана требует стратегического подхода, осмотрительности и детального планирования.

Ресторатор из города говорит, что хочет купить заведение. Его цена не кажется грабительской. Я принимаю предложение.

Мне по-прежнему необходимо работать. Чтобы оплачивать счета, пока не получу деньги за ресторан. И даже после того: выручка от продажи – не трастовый фонд.

Мне нужна работа.

Юванда звонит другу, который звонит кузену, брату которого нужен бармен. Работа в Нью-Йорке, ресторан через улицу от Юнион-сквер. Отстойная зарплата, еще более отстойный график. Я соглашаюсь без раздумий.

Никогда не мечтала жить в городе – и вот, пожалуйста. Я нахожу субаренду в Гарлеме, осматриваю жилье по «Скайпу». Комната крошечная, всего одно малюсенькое окошко. Арендная плата съест бо́льшую часть заработка. Я подписываю контракт онлайн и перечисляю депозит новому арендодателю.

Отныне моя жизнь сведется к этому. Работа, комната. Я стану добираться до работы на метро, бродить по кварталу в ожидании начала смены. Если повезет, обо мне забудут. Я исчезну.

Найти адрес было нелегко. Его запретили разглашать в СМИ. То же самое с полицией. Но однажды вечером друг семьи остановился поужинать по дороге. Юванда кое-что услышала и на следующее утро передала мне.

– Сама решай, что делать, – сказала она. – Я просто подумала, что ты, возможно, захочешь узнать. Похоже, ее родители переехали туда после того, как она пропала. Это недалеко от того места, где ее видели в последний раз. Они никогда не прекращали поиски.

Небольшой городок поблизости – рестораны, круглосуточные магазины и кофейни; место, куда приезжаешь, только если у тебя там есть знакомые. Дом у подножия холма выглядит симпатично: современный, с окнами от пола до потолка и мебелью для веранды, которую не продают в «Уолмарте». Дом, наполненный потерей и трагедией, но обставленный со вкусом.

Каково было им узнать, что они находились всего в нескольких милях друг от друга? Так близко, все это время…

Припарковавшись за углом, я шагаю по подъездной дорожке. Галька тщательно разровнена.

Один шаг, второй. Заставляю себя дойти до входной двери. Сейчас все произойдет.

Мои пальцы зависают над звонком. Прежде чем я успеваю нажать, дверь приоткрывается. На меня смотрит женщина, годящаяся мне в матери.

– Чем я могу помочь?

На заднем плане мелькает фигура – джинсы, черный свитер и волосы, длинные, чистые, с седыми прядями. Круглые глаза перехватывают мой взгляд.

– Мам, всё в порядке, – говорит она. – Впусти ее.

Оглянувшись через плечо, женщина неохотно выполняет просьбу. Я вхожу с извиняющейся улыбкой, на которую она не отвечает.

– Ради бога, простите, что явилась без предупреждения. Я заехала по пути. Из города, я имею в виду. Я уезжаю.

Что я здесь делаю? Обременяю незнакомых мне людей своими никчемными планами, когда им предстоит залечить столько ран, так много построить заново? Я пытаюсь поймать взгляд той, ради кого пришла.

– Вообще-то, я хотела попрощаться. – Слова даются мне тяжело, неуверенно. – И сказать, что сожалею.

У меня дрожит голос. Ненавижу себя за это. Какое право я имею строить из себя жертву? Со мной всё в порядке. Он не причинил мне вреда. Возможно даже, я ему нравилась в той странной манере, на которую он был способен.

Она делает шаг вперед. В воздухе витает воспоминание о нашей последней встрече. Чрезвычайность ситуации: она в его доме, ищущая путь к спасению, и я, слепая, как Эдип, выколовший себе глаза золотой брошью.

– Вы не знали, – говорит она. – Вы понятия не имели.

В ее устах это не совсем оправдание. Просто констатация факта: я не знала и поступила соответственно.

– Мне очень жаль, – повторяю я.

В ее глазах что-то мелькает. Вот бы у нас было больше времени… Чтобы остаться только вдвоем и говорить часами. Чтобы она рассказала свою историю, а я – свою. Чтобы наши усилия слились в одну сокрушительную мощь.

– Как думаете… – Я в шаге от еще одной глупости. Но что мне терять? Разве у меня остался кредит доверия? Чувство собственного достоинства, приватность? Если у меня ничего этого больше нет, то почему хотя бы не попытаться обрести нечто иное? – Как думаете, можно мне… обнять вас на прощание?

Наступает тишина. Гротескное эхо моих слов разбивается о стены прихожей. Слева от меня консоль, зеркало, керамическая миска с мелочью, ключи, пуговицы, свернутые бумажки.

– Если нет, ничего страшного. Я все понимаю. Знаю, это звучит странно. Просто…

Старшая женщина – по всей видимости, ее мать – подает голос:

– Моя дочь… – говорит она, с трудом подыскивая объяснение. – Моя дочь не…

Но тут вмешивается Мэй. Я прочитала ее имя в газете. Что-то смутно отозвалось в памяти – давние воспоминания из новостных сводок или объявление на заправке о пропаже человека. Трудно сказать, что из этого я помню на самом деле, а что – попытки мозга восполнить пробелы.

Мэй прислоняется к консоли рядом со мной. Ее запавшие глаза, пронзительные при дневном свете, что-то отыскивают во мне. Если б я знала, что именно, то с радостью дала бы ей это.

– Мама, – говорит она. – Всё в порядке.