Ты возвращаешься в спальню, будто там безопаснее.

В любую минуту снаружи завизжат шины пикапа. Затем яростное «топ-топ-топ» его ботинок по лестнице, как прелюдия к гневу.

В дверном проеме возникнет расплывчатый силуэт и разберется с тобой.

А она?

Что он сделает с Эмили?

Наверняка она и есть та незнакомка, которая впилась ногтями в его плоть, оставив следы на спине. Теперь ты знаешь: это отметины удовольствия.

«Кто ты, мать твою, Эмили, и чего хотела?

А ты… Как ты могла позволить ей уйти? Ничего не сказав?

Как, черт тебя дери, посмела не предупредить ее?»

Ты обхватываешь голени руками. Сесилия притихла у себя в комнате. Хорошо. Не лезь в этот бардак, малышка. Держись подальше и, возможно, вырастешь и увидишь лучший мир.

Пикап. Рев мотора, затем тишина. Щелк, щелк – водительская дверца, входная дверь.

Короткая пауза. Глухой стук шагов. Ближе, еще ближе.

Дверь комнаты открывается.

– Что ты здесь делаешь?

Он смотрит на тебя, свернувшуюся в клубок у батареи, где ты не обязана быть.

– Я просто… отдыхала. – Сразу пуститься в объяснения или подождать, пока он спросит?

Похоже, ему не интересно.

– Она у себя в спальне?

Его дочь. Ты говоришь: да. Хочет убедиться, что путь свободен и можно незаметно стащить тебя вниз по лестнице?

– Ладно. Хорошо. Я буду на кухне. Посиди здесь до ужина, раз тебе тут так нравится. – Он тихо закрывает дверь.

У тебя ком в горле. Его мысли – словно узелок, над которым ты трудилась часами, пока он не развяжется. От этого напрямую зависела твоя способность выживать. А теперь ты понятия не имеешь, что он задумал.

Дом наполняют запахи готовки. Зов с кухни. Вы с Сесилией сталкиваетесь на верху лестницы. Девочка жестом пропускает тебя вперед.

Ее отец ставит дымящуюся сковороду с макаронами и сыром в центре стола и вручает тебе ложку. Спокойные манеры, которые посторонний принял бы за вежливость, в данных обстоятельствах – сущая пытка.

Ну давай же, думаешь ты. Скажи что-нибудь. Что угодно.

Однако он садится и спрашивает у дочери, как прошел день. Пока они разговаривают, ты присматриваешься к нему. Ищешь признаки – оживление, блеск в глазах, волны адреналина, пробегающие по телу, как всегда после убийства.

Ничего.

Ты возишь макароны с сыром по тарелке, дожидаясь, пока он и Сесилия закончат. Затем – обычные перемещения: уборка, диван, телевизор. Все это время ты ждешь подвоха, а его нет.

Пока дом готовится ко сну, он приковывает тебя наручниками к батарее. Здесь все по-прежнему, несмотря на рождественские каникулы.

Ты лежишь, поджидая его возвращения. Думаешь: «Вот сейчас». Ждешь распоряжений. «Вставай», – скажет он, а потом посадит тебя в машину и увезет.

Вздох. Подобие улыбки. Он возится со своим ремнем, скидывает джинсы.

Все как обычно.

Одевшись, он трет рукой лицо, подавляет зевок. Со спокойной уверенностью поднимает твою руку, защелкивает один браслет наручников на запястье, другой – на каркасе кровати. Рутинные жесты. Все как всегда.

Дверь за ним закрывается. Ты лежишь с открытыми глазами. В ушах звенит.

Он не знает.

В его дом вошла женщина. Украла ключ. Вторглась в его владения. Стояла в гостиной. А он понятия не имеет.

Она делала все это под прицелом камер. Тех самых, которые ничего не упускают. Которые информируют его о твоих малейших движениях.

Предполагаемые камеры. Те, что он выдумал. Существующие только у тебя в голове.