Величественно-спокоен во Дворце долголетия,

Солнцу и Луне равный лучезарностью.[111]

1

На следующий день Куй и Лушэнь стояли перед могилой Сяосюй.

Согласно обычаям того времени для захоронения необходимо было гадать на подходящий день, и порой люди могли оставаться непогребенными в течение нескольких месяцев после смерти. Однако, учитывая низкий статус Сяосюй, проведение похорон не потребовало особых церемоний: ее обернули в бесхистростную одежду, поместили в деревянный гроб и похоронили среди гор и вод Юньмэна.

Похороны закончились вечером. Лушэнь отправила обратно слуг, копавших могилу и высаживавших деревья, оставшись наедине с Куй. Дождь прекратился, и на следующий день Куй собиралась уехать. Перед этим Лушэнь очень хотела задать ей несколько вопросов. У нее возникла некая догадка относительно недавних убийств, но она не нашла никаких убедительных доказательств.

Тем не менее Куй все еще была поглощена горем. Ее душу терзали противоречивые чувства, и на устах были лишь воспоминания о днях, проведенных с Сяосюй.

– Родители Сяосюй были рабами нашей семьи. Они бежали, и Сяосюй родилась во время их побега. Ты, вероятно, можешь представить их дальнейшую судьбу, Лушэнь, не так ли? Вообще-то Сяосюй должна была считать меня дочерью своих врагов, ведь именно мои родители сделали ее сиротой, что привело к тому, что она тоже, разумется, стала рабыней в нашей семье. Предположим, что ее родители смотрят на нас с небес: что бы они сказали на то, что их дочь так решительно и бесповоротно следовала за мной, что последовала в могилу? Мне страшно представить.

Когда Сяосюй принесли к нам в дом, она все еще была младенцем. Рабыни ухаживали за ней спустя рукава, но, к счастью, она выжила – нет, пожалуй, напротив – к несчастью. Да, на удивление, она не погибла в неосознанном возрасте, и это действительно к нечастью. Честно говоря, я почти ничего не знаю о ее детстве, могу только лишь представить, какому холодному обращению она подвергалась, будучи дочерью беглых рабов. Пять лет назад ее определили ко мне в служанки, и уже тогда она была такой же послушной и покорной, какой оставалась до самой своей смерти. Как бы я ни ругала ее, как бы ни придиралась, я никогда не видела в ее глазах ни намека на неприязнь или ненависть. Если быть точной, то тогда ее взгляд был абсолютно пустым, даже, когда она смотрела мне в глаза, казалось, что она в данный момент находится где-то в далеких краях.

Тогда она мне совершенно не нравилась, она казалась мне чересчур мрачной, непохожей на других служанок, которые все время старались развлечь меня. Она никогда не заискивала передо мной, не искала моего расположения. Что бы я ни изучала, какими бы навыками ни пыталась овладеть, какие бы сочинения ни выходили из-под моей кисти – она никогда не восхваляла меня, не пела мне дифирамбы, поэтому я всегда отправляла ее делать самую грязную и тяжелую работу, вплоть до того, что намеренно подставляла ее, а затем сама же и наказывала. Однако когда мне исполнилось четырнадцать, я почувствовала к ней необъяснимую симпатию. Возможно, потому что именно тогда я впервые начала ощущать собственные боль и страдания в отношении собственной судьбы. Ты уже знаешь, что я старшая дочь в семье и какой груз несу на своих плечах, поэтому так или иначе я видела в Сяосюй собственное отражение. Жизнь дочери беглых рабов с самого начала также навсегда была лишена каких-либо возможностей и потенциала. И тогда мне в голову пришла одна бунтарская идея, которая сейчас, возможно, покажется смехотворной, однако, поскольку она уже никогда не осуществится, я полагаю, что могу ей поделиться.

Я хотела, чтобы мы с Сяосюй обе обрели свободу. Несмотря на то что наше социальное происхождение было абсолютно различным, однако мы обе с рождения были закованы в невидимые цепи. Если бы мы были вдвоем, кто знает, возможно, нам удалось бы это осуществить. Сейчас я понимаю, что была слишком наивной.

Прошел год, и я начала путешествовать с торговым караваном моей семьи. Для меня это была почти что свобода, однако Сяосюй по-прежнему была скована покорностью по отношению ко мне. На мой взгляд, ее слепая преданность стала следствием всей истории ее жизни: родители пытались бежать и в итоге трагически погибли, поэтому она заставила себя отказаться от размышлений и собственной воли, полностью став марионеткой в моих руках. Однако я не хотела, чтобы она оставалась такой, поскольку, как я уже сказала, я видела в ней свое собственное отражение. Наблюдая за тем, как она все больше и больше вязнет в этих невидимых путах, не желая освободиться, я также начинала ощущать себя угнетенной. Даже во время путешествий мне казалось, что я по-прежнему заперта в том душном доме.

Да, на самом деле я просто выдавала желаемое за действительное. Мои эгоизм и самодовольство в итоге погубили ее. В действительности я всегда однобоко толковала происходящее, предполагая, что истоки чрезмерной покорности Сяосюй лежат в ее смирении с собственной судьбой. Возможно, изначально так и было, однако впоследствии что-то в ней переменилось. Вот только я слишком поздно осознала это. Лишь после ее трагической смерти я поняла, что на самом деле она любила меня. Если бы я заметила это раньше, возможно, не обращалась бы с ней так жестоко. Но теперь уже слишком поздно. Я перед ней в неоплатном долгу, который никогда не смогу погасить, и навсегда лишена возможности ответить на ее чувства. Все, что я могу, – это продолжать жить дальше в соответствии с ее желаниями и надеждами, только лишь и всего.

Когда умерла Сяосюй, какая-то часть меня умерла вместе с ней. Я всегда думала, что «я» – это то, что формируется на основе непрерывно накапливающихся воспоминаний на протяжении всей жизни. Почти каждое воспоминание последних пяти лет моей жизни связано с Сяосюй, а я всего-то живу на свете семнадцать лет, самые первые из которых я провела в неосознанном состоянии. Если подумать, вряд ли мне удастся встретить человека, который смог бы проводить со мной каждый день на протяжении пяти лет. Почему я не ценила это? Почему, когда она была рядом, я воспринимала это как данность? Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что Сяосюй была в самом деле удивительное дитя и искренне хотела быть рядом с таким человеком, как я, несмотря ни на что… – Куй беззвучно заплакала, слезы градом катились по ее щекам.

В то же самое время Лушэнь испытывала невероятное отвращение, глядя на нее, опасаясь, как бы брызги слез Куй не попали на нее.

– Прости, но ваши взаимотношения не укладываются у меня в голове. Все, что ты только что сказала, напоминает какую-то болезнь и не вызывает во мне сочувствия, растрогать меня тебе тоже не удалось. Твоя скорбь по Сяосюй преисполнена самосожаления, это просто омерзительно. Но ты продолжай, не останавливайся, я пока не тороплюсь явить миру твою истинную сущность. Прошу, наслаждайся этой ролью убитого горем персонажа. Однако не забудь, что в конечном итоге именно ты довела ее до смерти.

– Ты можешь сколько угодно ненавидеть меня, но, прошу, не смотри на жизнь Сяосюй с такой позиции. В этом мире изначально нет ничего, что можно было бы охарактеризовать как «нормальное». Я вижу либо фанатиков, насаждающих свои закоснелые мнения, либо посредственностей, плывущих по течению. Из-за смерти Сяосюй я все дальше отклоняюсь от жизненного пути, который вы зовете «нормальным». Поскольку это ее последняя воля, и я могу лишь повиноваться ей. С той минуты, как она покинула этот мир, мы поменялись ролями: я стала ее рабыней, охотно согласилась стать ее марионеткой, отдать ей контроль над собственной жизнью. Со вчерашнего дня я живу только ради нее.

– В таком случае, Куй, кто же я для тебя? Ты говорила, что хочешь увезти меня в столицу, и я полагала, что между нами может возникнуть настоящая дружба, однако я так и не уточнила, как ты на самом деле ко мне относишься: как к кукле, с которой можно играть как вздумается, или как к вечному благодарному слушателю, который не может тебя опровергнуть?

– Я хочу быть с тобой на равных, только и всего.

– Действительно, ты ищешь во мне то, чего не смогла тебе дать Сяосюй, не так ли? «Быть на равных» – как благородно звучит! Даже беспрекословное подчинение Сяосюй не могло тебя удовлетворить, поэтому ты тут же начала подыскивать себе слуг, чтобы «быть с ними на равных!» Что ж, хорошо, если мы равны, то я вполне естественно имею право отказаться от тебя. Не просто отказаться, а отплатить той же монетой – оскорблять, унижать и третировать тебя. Нет, пожалуй, во сто крат сильнее!

– Я не знаю, как развеять твое превратное представление обо мне.

– У меня не превратное представление о тебе, Куй. Неужто ты думаешь, что любой человек с рождения тут же должен понимать тебя? Что всякий должен бежать по первому твоему зову и соответствовать всем твоим требованиям? Я не то что не понимаю тебя, в моих глазах ты – чудовище. Нет, дело не только в тебе. Весь мир вокруг меня словно сошел с ума! Даже сестрица Жоин…

– Я сожалею о том, что с ней случилось.

– Перед смертью она просила передать тебе благодарность, она сказала: «Утром познав истину, вечером можно умереть».

– Она действительно так сказала?

– Перед смертью? Да, действительно. Но я не очень в это верю, думаю, она полагала, что я буду сильно горевать о ней, поэтому…

– Ты ошибаешься, Лушэнь. Если я правильно понимаю, Жоин рассказала тебе всю правду о том, что случилось четыре года назад, о своем преступлении. Она говорила и со мной, а значит, она сказала правду.

– Я с трудом могу поверить в это. Она была кроткой, как голубка – как могла она из-за такой незначительной причины истребить всю свою семью?

– «Незначительной причины»? Как ты можешь так говорить, ведь в то время она… – изумленно сказала Куй. – Она объяснила тебе свой истинный мотив?

– Она не могла оправдать ожиданий своего отца, не могла больше находиться в этой семье, хотела, чтобы мой отец удочерил ее, – таковы были ее мотивы.

Выслушав Лушэнь, Куй погрузилась в молчание.

– Оставим это. Куй, почему ты вчера сказала те слова? Почему сказала, что все люди после смерти «равны и счастливы», неужели ты хотела таким образом успокоить сестрицу Жоин перед самоубийством?

– Как можно… Я лишь откровенно поделилась своими мыслями, как она и просила. После того, что случилось с Сяосюй, я была в замешательстве, мои восприятие и понимание словно притупились, поэтому я не заметила, что она была полна подобной решимости.

– Я так не думаю. – Лушэнь гневно смотрела на Куй и сурово произнесла: – Я думаю, ты замыслила это все очень давно! Тетушка, господин Бай, Цзянли, Сяосюй, Жоин – их смерть твоих рук дело! Разве ты сама не призналась в этом вчера?

– В некотором смысле это действительно было мое признание.

– Прекрати играть в игры! Связь между тобой и их смертями – это не абстрактная, косвенная связь, а реальные причина и следствие. Ты своими собственными руками убила тетушку, господина Бая и Цзянли, а также довела Сяосюй и Жоин до самоубийства!

– Как бы я смогла осуществить такое? Когда была убита госпожа Чжун, я была вместе с тобой.

– Не заговаривай мне зубы, я уже поняла, что ты в этом дока.

– Лушэнь!

– Куй, прошлой ночью я не могла уснуть. Я была одна в спальне и перебирала в памяти обстоятельства всех убийств. Наконец я обнаружила несколько нестыковок. Среди них была одна, которая не давала мне покоя, я чувствовала, что что-то не так. И вот, когда забрезжил рассвет, находясь в полузабытьи, я поняла. Надеюсь, когда я озвучу ее, ты сможешь немедленно все объяснить, в противном случае…

– Лушэнь, прошу, успокойся, я… – Куй не успела договорить, как Лушэнь извлекла из рукава кинжал, который взяла в хранилище из главного дома. Ее современники носили подобного рода кинжалы за поясом, поэтому он назывался «поясной меч». Его также называли фудао, где фу означало «носить с собой», что свидетельствовало об удобстве и легкости его конструкции. Лушэнь извлекла его из кожаных ножен и направила острием в лицо Куй. Крепко удерживая нож обеими руками, она нацелилась Куй между глаз и продолжила говорить:

– Отвечай, почему на месте убийства тетушки и господина Бая ты всегда оказывалась первой?

– Это просто совпадение.

– Действительно ли это простое совпадение? Вернемся к событиям того дня, когда была убита тетушка. Утром ты столкнула меня в воду, посмеялась надо мной и разорвала мое нижнее платье. Я думала, это была просто шалость, однако теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что ты продумала это все заранее. Твоя цель заключалась в том, чтобы разозлить меня и заставить вернуться домой, тогда у тебя был бы повод вернуться вместе со мной.

– С какой стати мне понадобилось так делать?

– Ответ очевиден: если бы на месте преступления вместе с тобой была только я, то тебе бы все легко сошло с рук…

– Сошло… с рук?

– Перестань меня перебивать, пожалуйста, – проигнорировала Лушэнь вопрос Куй и продолжила излагать свои выводы: – Когда я оттолкнула тебя, ты тут же вскочила на ноги и подбежала ко мне – в это время мы как раз проходили мимо хранилища, и что же ты сделала, когда догнала меня?

– Что же я сделала? Я просто бежала за тобой без всякой задней мысли, какая еще у меня могла быть причина?

– Была! Ты побежала ко мне и обогнала меня, чтобы провернуть задуманную тобой хитрость… в тот момент у тебя с собой был некий сосуд с кровью, который ты подготовила заранее. Затем ты притворилась, что споткнулась, и в этот момент незаметно разбрызгала кровь по траве и спрятала этот сосуд. Позже, когда мы обнаружили тело тетушки, ты, притворившсь, что ищешь притаившегося за колодцем убийцу, выкинула сосуд в колодец, успешно приведя в исполнение свой план.

– Это все твои фантазии, если хочешь заставить меня признаться – отправляйся к колодцу, доставай этот флакон, а затем возвращайся.

– Я ведь сказала «сосуд», а ты сказала «флакон»? Так мог сказать только тот, кто действительно держал его в руках, только убийца… Юйлин Куй, настоящий убийца тетушки – это ты!

– Как тебе будет угодно, только сначала убери нож, хорошо?

– Не собираюсь.

– В таком случае продолжай излагать. Позволь только спросить: с какой стати мне тратить столько энергии и сил, подвергать себя такому риску, чтобы пытаться незаметно разбрызгать кровь по траве у тебя на глазах?

– Чтобы отвести от себя подозрения. Когда ты разбрызгала кровь, то тут же сбила всех со следа, заставив неверно судить о возможном времени убийства. Если бы на траве не было крови, то, обнаружив тело, мы бы решили, что убийство произошло перед тем, как Цзянли и Жоин прошли мимо хранилища. Хотя нет, также в таком случае была бы еще вероятность, что убийство произошло до того, как мы первый раз прошли мимо. Иными словами, убийство произошло гораздо раньше, чем мы предположили. Однако брызги крови сразу же заставили нас думать, что убийство произошло после того, как мимо хранилища впервые прошли Цзянли и Жоин, и до того, как мы с тобой вернулись с реки. И все это время ты действительно была со мной. Применив такую простую хитрость, ты получила неоспоримое алиби.

– Предположим, что убийца – это я, во сколько же я убила госпожу Чжун?

– Гораздо, гораздо раньше… до того, как я проснулась, ты уже убила тетушку!

– Как же Сяосюй ничего не заметила?

– Даже если бы она что-то заметила, она была так предана тебе, что никогда не посмела бы оговорить свою госпожу. Аналогичным образом было и во время убийства Цзянли, когда тебя якобы не было на месте преступления, однако об этом известно лишь со слов Сяосюй, которая, пусть даже и не входила с тобой в сговор, но сделала бы все для того, чтобы выгородить тебя. Проведя несколько дней вместе с вами, я лично убедилась, что она была именно таким человеком, ты признаешь это?

– Действительно, при условии, что я и есть убийца, даже без моих приказов о лжесвидетельстве она бы именно так и поступила, прикрыв все мои деяния. Она действительно была именно таким человеком.

– Затем я проанализировала обстоятельства убийства господина Бая. Время убийства совпадает со временем убийства тетушки Чжун, все произошло до того, как я проснулась. Ты заманила его на край утеса, а затем столкнула в пропасть.

– Тогда в чем смысл того, что господин Бай Чжишуй перед смертью написал: «Ворот одежды блестит бирюзовый на нем»? Эти слова не имеют ко мне никакого отношения.

– Куй, причина, по которой мы не можем разгадать смысл его предсмертного послания, весьма проста: оно бессмысленно, ведь его написал вовсе не он!

– Иными словами, ты полагаешь, что после того, как я убила господина Бая, я, не останавливаясь ни перед каким трудностями, в тиши ночной, на ощупь, впотьмах спустилась по абсолютно незнакомой мне горной тропе на дно ручья, чтобы подделать его предсмертное послание, а затем быстро вернулась в постель, притворившись спящей, чтобы, когда ты проснешься, как ни в чем не бывало пойти с тобой на церемонию малых похорон? Ты прекрасно знаешь эту тропу, и то спуск занял у нас полдня…

– Не строй из себя дурочку, Куй. Ты ведь уже давно поняла, что я имею в виду, не так ли?

– Да. Ты имеешь в виду, что, когда мы спустились на дно ущелья, я первая оказалась у тела господина Бая, чтобы успеть незаметно начертать его предсмертные слова, верно?

– Истинно так.

– В таком случае я нахожу довольно странным, если убийца действительно я, писать такое бессмысленное послание. Если бы я хотела выйти сухой из воды, разве не стоило бы мне написать имя человека, на которого я бы хотела свалить вину?

– В этом и заключалась твоя хитрость. В то время ты еще не располагала сведениями о том, кто и где находился перед церемонией малых похорон, иными словами, ты еще не решила, на кого сможешь свалить вину за убийство господина Бая, поэтому оставила это бессмысленное послание. Однако причина, по которой ты это сделала, заключается вовсе не в этом. На самом деле их две.

Во-первых, ранее ты увидела у Цзянли эту строку и запомнила ее. Понимая, что мы с Чжаньши сейчас подойдем, у тебя не было много времени, чтобы подробно обдумать содержание послания, которое ты собиралась написать, поэтому ты записала те слова, которые первыми пришли тебе на ум в тот момент. Во-вторых, только ты и господин Бай хорошо разбираетесь в «Ши цзине». В тот день ты сказала Чжаньши, что тоже училась у господина Сяхоу. Таким образом, после смерти господина Бая ты автоматически осталась единственным авторитетом по «Ши цзину». Как только ты нашла подходящего человека, на кого можно было бы свалить вину, ты смогла бы сфабриковать толкование «Ворот одежды блестит бирюзовый на нем» и переложить ответственность на него – именно это ты и сделала в прошлый понедельник после обеда. Твое толкование было абсолютно непоследовательным, но никто не смог тебе возразить.

– Никогда не слышала ничего более глупого, прошу тебя как можно скорее забыть, что ты вообще до такого додумалась.

– После того как ты оклеветала моего отца, хозяина дома, ты собираешься так легко отмахнуться, ты пытаешься юлить подобным образом? По моему мнению, ты еще более темная и невежественная, чем я предполагала, о чем свидетельствуют твои речи. Властолюбивая, наглая, ты и понятия не имеешь, что такое стыд! – с этими словами Лушэнь, вытянув левую руку, приставила острие ножа к подбородку Куй, оставив менее цуня до ее горла.

– Ты забыла, что вчера сказала тебе Жоин на прощание? Лушэнь, прошу, опусти нож, – вздохнула Куй. – Ты закончила с выводами?

– Еще нет. Когда была убита Цзянли, тебя на самом деле не было в покоях. Сяосюй только ради того, чтобы защитить тебя, сказала нам всем, что ты в ту ночь не покидала свои покои. Она видела, как ты убила Цзянли, поэтому, чтобы окончательно замести следы, ты довела ее до самоубийства.

– Это правда…

– Нет, я говорю не в переносном, а в буквальном смысле. Позавчера Сяосюй уже говорила о том, что если ты прикажешь ей, то она умрет у тебя на глазах, а если ты захочешь ее избить, то она подаст кнут, поэтому тем вечером ты сказала ей, что хочешь проверить, сказала ли она правду, и приказала принести кнут. Сяосюй, естественно, повиновалась. Это объясняет свежие следы побоев на ее теле. Отхлестав ее кнутом, ты приказала ей, несмотря на то что это был приказ, поставивший на кон ее жизнь, которому, однако, она не могла противиться, покончить с собой. После этого Сяосюй повесилась, а твои вчерашние стоны и стенания над ее телом – не более чем искусная актерская игра

«Лушэнь, как же ты до сих пор не поняла? Ведь очевидно, что убийца – это…»

– И последнее. Вина за смерть Жоин целиком и полностью лежит на тебе. Я считаю, что все, что ты ей вчера наговорила, было ради того, чтобы спровоцировать ее. Ты заметила, что после смерти Цзянли душевное состояние Жоин заметно ухудшилось, поэтому внушила ей, что смерть – это прекрасно, да еще добавила, что после смерти все души становятся единым целым. В тот момент Жоин решила, что достаточно лишь умереть, и тогда она воссоединится с Цзии и Цзянли, и поэтому… Юйлин Куй, это значит, что, как ты действительно небрежно призналась вчера утром, ты действительно убила их всех.

– И почему же я их убила? Между нашими семьями нет никаких распрей, почему же тогда я пожертвовала служанкой, которая верой и правдой служила мне пять лет, и почему я убила твоих родственников?

– Ты ведь уже поведала о своей цели, не так ли? – холодно усмехнулась Лушэнь. – Ты приехала в Юньмэн проповедовать – распространять придуманную тобой ересь культа смерти! Вчера, когда ты повествовала о своем учении, я сначала подумала, что ты просто отвечаешь на вопрос сестрицы Жоин о том, в чем, по-твоему, заключается обязанность унюй. Но я жестоко ошиблась. На самом деле ты уже тогда вложила в голову Жоин основы выдуманного тобой учения. Вчера ты сказала, что смерть стирает различия между человеком и Небом, древностью и современностью, человеком и другими людьми, а также добавила, что веришь в то, что после смерти все равны и счастливы, – вот твое учение. Ты считаешь, что смерть лучше жизни, жизнь полна горя и страданий, а смерть сладостна. Ты также сказала, что твои намерения заключаются в том, чтобы убеждать других спокойно принять собственную смерть, смириться с ней. По-моему, я уже достаточно раскрыла твои мотивы убийства всех этих людей! Юйлин Куй, сначала я не могла понять одного: почему ты убила тетушку, господина Бая и Цзянли. И только после смерти Жоин я поняла, как связаны между собой эти четверо, по этой же причине они не связаны со всеми остальными. Все они были людьми образованными и поэтому прекрасно подходили в качестве объектов твоих проповедей!

– Почему ты так считаешь?

– Что будет, если принять твою ересь за чистую монету? Сестра Жоин – идеальный пример того, что будет, если прислушаться к твоим проповедям, она покончила с собой, руководствуясь твоими внушениями. Однако с тетушкой, господином Баем и Цзянли твоя чушь не сработала. Они не поверили тебе, не признали, что смерть лучше жизни, и, не вняв твоим проповедям, не совершили самоубийство, поэтому ты решила убить их. Ты решила, что только таким образом заставишь их поверить в твое учение, – вот твой мотив. Весь этот ужас стал следствием твоих навязчивых идей, безудержных фантазий и болезни. По такой ничтожной причине ты лишила жизни пятерых человек. Ради того, чтобы не позволить твоей ереси отравить Поднебесную, ради того, чтобы избежать новых жертв, я могу сделать только одно. Я подарю тебе то, чего ты так давно жаждешь, – смерть, о которой ты так мечтаешь.

В следующее мгновение Куй выбила нож из левой руки Лушэнь и, опрокинув ее, повалила на землю.

– Что ты творишь?

– Пусти меня, убийца!

– Все, что ты сейчас натворила, – это не следствие твоих навязчивых идей, безудержных фантазий и болезни? – тяжело вздохнула Куй. – Во-первых, ответь мне. Вчера, когда вы с Жоин пришли в старый дом, она все время была у тебя на виду?

– Нет.

– Когда она начала носить с собой сломанную стрелу?

– Возможно… возможно, ты заранее дала ее Жоин.

– Ладно… вернемся к убийству господина Бай Чжишуя. Когда мы нашли его, то прошло уже довольно много времени, он начал коченеть и кровь свернулась – откуда бы я взяла свежую кровь, чтобы написать: «Ворот одежды блестит бирюзовый на нем»? Если ты сейчас скажешь, что я и в этот раз принесла с собой сосуд с кровью, то как бы свежая кровь успела так быстро высохнуть? Когда вы подошли к телу господина Бай Чжишуя, фальсификация немедленно бы бросилась вам в глаза.

– Возможно, ты заранее приготовила комок земли с этой надписью, и до того, как мы подошли к телу, ты просто выкопала нужную по размеру ямку и вложила его…

– Ты думаешь, такое возможно осуществить?

– Что в этом такого невозможного?.. – Тон Лушэнь стал неуверенным.

– И наконец, самое важное. Я не могла убить господина Бая до того, как ты проснешься, потому что ты постоянно ворочаешься во сне самым отвратительным образом. Сон рядом с тобой – одно из худших воспоминаний в моей жизни. Когда я проснулась тем утром, то обнаружила, что ты вжалась в меня, повернувшись набок. Так каким образом я могла незаметно выбраться из постели, не потревожив тебя, и пойти убивать людей?

Лушэнь вспомнила, что той ночью ей приснилась мертвая тетка, поэтому, проснувшись рано утром, она обнаружила, что крепко обнимает Куй.

«Неужели я действительно ошибочно обвинила ее во всем? Но других объяснений нет. Поэтому…»

– Лушэнь, ты все еще не поняла, что означало предсмертное послание господина Бая? В то утро слуги дома Гуань лично видели, как господин Бай отправился в горы, а во время церемонии малых похорон все, кроме него, присутствовали в главном доме. Из этого можно сделать вывод о времени, когда произошло убийство. Помимо этого, можно сделать еще один вывод – убийце абсолютно точно не хватило бы времени, чтобы спуститься на дно ущелья, а затем вернуться назад, на малые похороны, поскольку на это ушло бы полдня, поэтому «Ворот одежды блестит бирюзовый на нем» совершенно точно написал не убийца. И конечно, это написала не я, когда обнаружила тело. Таким образом, остается только одна возможность – это действительно написал господин Бай перед смертью. Так? До того, как он погиб, госпожа Чжун уже была убита, поэтому если предположить, что это была последовательная цепочка убийств, то что бы ты написала на месте господина Бая? Ответ очевиден – имя убийцы, поскольку если бы мы обнаружили его, то убийства тут же прекратились бы. Однако он, напротив, оставил абсолютно непонятное послание – «Ворот одежды блестит бирюзовый на нем». Возможно ли, что он оставил подобное послание, поскольку сам не был уверен в том, кто убийца? Это предположение неубедительно. Во-первых, на краю утеса остались следы, начерченные обувью, а также следы, свидетельствующие о том, что ее владелец остановился, и, если верить Чжаньши, это четко свидетельствует о том, что господин Бай с кем-то беседовал. Во-вторых, если предположить, что его собеседник не был убийцей, то он не видел убийцу или не смог разглядеть его, он не стал бы вообще ничего писать, чтобы не сбивать расследование с толку. Ты еще помнишь, Лушэнь, накануне своей смерти, в тот вечер, когда мы зажигали факелы, он говорил с нами и сказал: «Если потребуется какая-либо помощь, прошу, скажите мне», – разумется, подобным образом он выразил готовность помочь расследованию, поэтому он не просто так написал «Ворот одежды блестит бирюзовый на нем», он знал убийцу. Таким образом, вновь возникает вопрос, почему он просто не написал его имя? Возможно, ты захочешь объяснить это тем, что господин Бай опасался, что убийца просто сотрет надпись или изменит ее, поэтому сознательно не стал писать имя. Однако это предположение тоже неубедительно, поскольку господин Бай знал, что все уже направились на церемонию малых похорон и у убийцы просто не будет времени, чтобы вернуться и стереть его послание. Так почему же он не написал имя убийцы?

– Возможно, он… – машинально сказала Лушэнь, однако не могла придумать ни одного объяснения.

– Возможно, он, хотя и знал убийцу и разговаривал с ним, просто не знал его имени. Нет, боюсь, что все обстояло гораздо хуже: он думал, что имя убийцы и есть «Цзицзинь»[112].

– Как это возможно…

– Лушэнь, фактически на протяжении всего твоего монолога убийца был прямо перед тобой, однако ты продолжала его игнорировать. Сейчас ты уже должна была ясно понять…

Тогда Лушэнь с трудом обратила взор на кипарис прямо перед ней, точнее, на могильный холм позади него.

Там вечным сном упокоился истинный убийца.

2

Куй помогла Лушэнь подняться на ноги и вернула нож. После подобного доверительного и снисходительного жеста со стороны Куй Лушэнь стало окончательно стыдно за все, что она только что наговорила и сделала. Однако сейчас она была не в настроении извиняться. Слова Куй повергли ее в замешательство, она не могла понять, зачем Сяосюй понадобилось убивать господина Бая и ее родных.

– Лушэнь, ты еще должна помнить, что господин Бай опоздал на прием. К тому моменту я уже представилась всем гостям, заодно представив Сяосюй. Поскольку его еще не было, то, естественно, он не мог знать ее имени. Позже Сяосюй спросила меня о вазимосвязи между Тайи и Дунхуаном. Я похвалила ее любознательность и добавила: «Я не зря выбрала тебе имя из „Ши цзина“». Последнюю фразу слышал господин Бай, а ты помнишь, что «Ворот одежды блестит бирюзовый на нем» – это песня из «Ши цзина», поэтому он, должно быть, ошибочно предположил, что Сяосюй зовут Цзицзинь.

– Но почему он так решил?

– Сяосюй обманула его. Перед тем как столкнуть его с утеса, она вела с ним беседу, в ходе которой обманула его, сказав, что ее зовут Цзицзинь.

– Но зачем ей это понадобилось? Из опасений, что жертва успеет написать ее имя, пока дыхание еще теплится в нем?

– Разумеется, она не могла предвидеть, что господин Бай успеет написать имя убийцы, упав с такой высоты. Причина, по которой она затеяла этот обман, на самом деле заключалась в другом: тогда она хотела узнать значение иероглифов из названия песни, нет, точнее сказать, она хотела понять всю песню целиком. Ей во что бы то ни стало хотелось понять ее смысл.

– И она хотела понять ее потому, что… ах да, я вспомнила, потому что мы видели строфу из нее на бамбуковой дощечке в покоях Цзянли!

– Именно по этой причине. Когда мы покидали покои Гуань Цзянли, то говорили об этой дощечке. Тогда я пояснила смысл песни «Одежда зеленого цвета», но не стала пояснять песню «Ворот одежды блестит бирюзовый на нем», сказав тебе: «Если хочешь узнать ее истинный смысл, спроси завтра господина Бая». Сяосюй запомнила это и действительно отправилась к господину Баю с вопросом.

– Я все еще не понимаю, зачем ей понадобилось…

– Только узнав значение этих песен, она могла решить, стоит ли убивать Цзянли, однако я пока приберегу рассказ о ее мотивах. Сейчас я хочу прояснить один момент, а именно почему господин Бай ошибочно решил, что ее зовут Цзицзинь. Иными словами, почему она представилась ему этим именем. Согласно моим догадкам, она солгала главным образом потому, что ей нужна была естественная причина, по которой она могла бы расспросить господина Бая о песне «Ворот одежды блестит бирюзовый на нем», не вызвав у него подозрений. Он, должно быть, еще помнил те вопросы, которые она задавала мне на приеме, поэтому в его глазах, несмотря на ее низкое происхождние, она, должно быть, выглядела весьма любознательным вплоть до упрямства ребенком. Однако если бы господин Бай поинтересовался причинами ее любопытства в отношении этой песни, ей по-прежнему необходимо было бы придумать убедительное объяснение. В этом случае каким было бы самое разумное объяснение интереса, соответствующего человеку ее положения? Самым простым решением было спросить, что означает ее имя и песня, из которой я его выбрала, и тем самым, разумеется, заставить господина Бая ошибочно считать, что ее зовут Цзицзинь. Поэтому перед смертью он написал именно это имя.

– Допустим, с делом господина Бая все более или менее ясно, но сестрица Цзянли была убита из самострела. Сяосюй разбиралась в устройстве спускового механизма самострела?

– Когда мы нашли тело госпожи Чжун, я возилась с механизмом одного из самострелов в присутствии Сяосюй, а поскольку она была довольна смышленой, то, возможно, наблюдая за мной, с первого раз запомнила принцип его действия.

– Последний вопрос. Как ты объяснишь убийство тетушки? Если Сяосюй действительно убийца, то каким образом ей удалось избежать столкновения со столькими потенциальными свидетелями?

– Чтобы объяснить этот момент, нам придется потратить некоторое время и вернуться на четыре года назад к событиям кровавой резни. Тогда Жоин испытала глубокое эмоциональное потрясение, в ее душе навсегда осталась неизбывная травма, поэтому в данном случае ее нельзя считать надежным свидетелем. Оставим это, я начну с самого начала.

– Сестрица Жоин, она…

– Да, она действительно вырезала всю свою семью. Позволь спросить, почему ты выбрала кинжал, когда отправилась сегодня на встречу со мной?

– Разумеется, потому, что его довольно легко спрятать.

– В том хранилище достаточно стрел, которые ты могла взять, почему ты не выбрала их?

– Стрела слишком длинная, к ней нет ножен – как можно спрятать ее за пазухой? Даже если сломать ее пополам…

– Почему ты не договариваешь?

– …сестрица Жоин, зачем она убила себя сломанной стрелой?

– Ты тоже в конечном итоге обратила внимание на этот странный момент. Когда я услышала о ее смерти, то предположила, что она хотела умереть так же, как погибла Цзянли, ведь они были так близки. Однако позже я кое-что вспомнила. Если сложить мои воспоминания с тем, как погибла Жоин, и немного их проанализировать, то возможно прийти к некоторому выводу.

– Какие воспоминания? К какому выводу?

– На бамбуковой дощечке, которую мы видели в покоях Цзянли, сверху остались следы исправлений в третьем ряду между иероглифами «я» и «сердце». Третий ряд начинался с почерка Цзянли, я не могла понять, почему она не воспользовалась ножом для калиграфии, чтобы исправить ошибку, как поступил бы любой другой человек, и стереть неправильно написанный иероглиф? Лушэнь, ты обратила внимание? В их с Жоин комнате не было ножа для каллиграфии. Кроме того, вчера, когда ты в моей комнате внезапно схватила мой нож для каллиграфии и двинулась на меня, не слишком ли бурной показалась тебе реакция Жоин? Ты ведь тоже слышала, что она закричала: «Не подходи!»

– И что все это значит?

– Это значит, что острые предметы внушали Жоин ужас. Боюсь, что они пробуждали в ней воспоминания о кинжале, которым она вырезала всю свою семью.

Лушэнь молчала, пребывая в глубоком шоке.

– Впрочем, мотив Жоин был вовсе не тем, о котором она тебе сообщила, – быть удочеренной более доброй семьей. Во время убийства она только что едва-едва сама чудом избежала смерти и, пребывая в состоянии ужаса, убила своих родителей и братьев из инстинкта самосохранения. Давай вспомним, что ты рассказала мне об обстоятельствах той ночи. Ты говорила, что рядом с телом Гуань Шанъюаня валялась пустая бочка, а с дерева на высоте семи-восьми чи свисала обрезанная веревка. Полагаю, основываясь на этих двух деталях, можно предположить, что именно тогда произошло.

– Я помню твою гипотезу о том, что убийцей была сестрица Цзии. Тогда ты объяснила происхождение бочки и веревки тем, что дядя и старший брат должны были подвесить Жоин на веревке, чтобы потом избить, а вода из бочки была нужна для того, чтобы приводить ее в чувство всякий раз, когда она потеряет сознание от боли…

– Это предположение лишено оснований. Боюсь, я не учла, что была зима, и вода в бочке на открытом воздухе замерзла бы, не так ли? Так что эту версию можно отбросить. После смерти Сяосюй я поняла, что у бочки могло быть иное применение.

– Сяосюй… Ты хочешь сказать…

– Если объединить веревку и бочку, то самое логичное объяснение, которое приходит мне в голову, – это виселица. Боюсь, что с другой стороны отрезанного конца веревки была петля, и прежде, чем ее отрезали, голова Жоин уже находилась внутри.

– Ты хочешь сказать, что дядя… – Дурное предчувствие, поднявшееся из самой глубины души Лушэнь, вызвало у нее приступ удушья. Она знала, что все, что собирается дальше сказать Куй, она не хочет и не должна слушать. Пережив смерть Жоин, психологически она уже была готова к дальнейшим ударам судьбы, ведь речь шла о ее сестре, с которой она была рядом и днем, и ночью, хотя это, вероятно, было самое ужасное событие в истории ее семьи.

– Да, – кивнула Куй. – Боюсь, что твой дядя заставил ее повеситься на этой веревке, после того как избил ее. Я делаю такой вывод, основываясь на различных прошлых реакциях Жоин при виде веревок и похожих предметов.

– Реакциях Жоин?

– Ты в самом деле ничего не заметила. Во-первых, почему Жоин стала бояться змей? Вероятно, когда она увидела обвившегося вокруг ветки полоза, в ней отклинулись ужасные воспоминания той ночи. Во-вторых, почему, когда Гуань Цзии обняла ее, Жоин ее оттолкнула? Полагаю, потому что та обняла ее за шею. В-третьих, почему во дворе покоев Жоин не было колодца? Во дворе покоев, предоставленных мне твоей семьей, колодец есть, а в доме, где проживала Жоин, колодец располагался за пределами двора, снаружи. При таком его расположении ходить за водой весьма неудобно. Кроме того, Цзянли разбила сад и, чтобы полить растения, ей приходилось тащить ведро через весь двор, что еще более хлопотно, не правда ли? Поэтому, я думаю, должна быть причина, которая объяснила бы столь странное расположение колодца. Поскольку все колодцы в семье Гуань оснащены воротом, на котором намотана веревка, полагаю, что Жоин не могла постоянно находиться рядом с предметом, который приводил ее в такой ужас. Основываясь на этих наблюдениях, в частности на моменте, когда она оттолкнула обнявшую ее Гуань Цзии, я пришла к выводу, который только что озвучила: твой дядя когда-то заставлял ее повеситься.

– …в таком случае кто же перерезал веревку?

– Полагаю, это сделал твой двоюродный брат, Гуань Шанъюань, поскольку его тело нашли под деревом, а значит, в тот момент он находился ближе всего к Жоин.

– Но это противоречит здравому смыслу. Если Шанъюань спас ее, то почему она убила его первым? И почему дядя заставлял покончить с собой свою собственную дочь?

– На оба этих вопроса можно ответить одновременно. Твой дядя, должно быть, вовсе не собирался доводить начатое до конца, он просто хотел запугать Жоин. Разве она не упоминала об этом на приеме? Когда-то она рассказала твоему дяде о своих мечтах, но не встретила понимания, должно быть, этот разговор состоялся незадолго до случившегося. Твой дядя, услышав ее речи, в растерянности избил ее, но он понимал, что этого недостаточно для того, чтобы она отказалась от своих идеалов, поэтому он решил заставить ее испытать куда более страшный ужас той ночью… – Услышав это, Лушэнь не выдержала и отвела взгляд. – Он решил заставить ее испытать страх смерти, заставить повеситься, а затем приказать Гуань Шанъюаню перерубить веревку. Твой дядя ошибочно полагал, что после такого Жоин изменит свои взгляды и станет следовать обычаям, у нее больше не хватит смелости следовать за мечтой. Однако для Жоин это была слишком жестокая кара. Под действием инстинкта самосохранения она утратила способность трезво мыслить, поэтому первым убила твоего двоюродного брата. Можно предположить, что после того, как он перерубил веревку, он выронил кинжал из рук на землю, а сам подхватил Жоин. В панике она схватила кинжал и убила его. Твой дядя бросился в дом за мечом, прекрасно понимая, что против вооруженной кинжалом Жоин ему не выстоять, но она настигла его в дверях и заколола ударом в спину. Последними…

– Все и так ясно, Куй. Не нужно продолжать.

– В общем, Жоин сняла окровавленную одежду и сожгла ее, затем наспех обставила место происшествия и побежала к вам. Такова подлинная история кровавой резни, случившейся четыре года назад.

– Куй, я не могу понять, почему дядя решился на такой шаг, чтобы Жоин отказалась от своих стремлений?

– Лушэнь, ты действительно не понимаешь. Если бы Жоин претворила в жизнь свои идеи, то какими были бы последствия для семьи Гуань? Могу легко ответить тебе – истребление всего рода. Все эти годы семья Гуань скрывается в горах и лесах, меняя место жительства, чтобы не быть вовлеченной во всевозможные распри и борьбу за власть. Несмотря на то что власть несет с собой могущество, богатство и славу, достаточно лишь раз оступиться, и весь род будет уничтожен. Однако Жоин желала именно власти. Она родилась в такой семье – вполне естественно, что ее устремления были восприняты в штыки. Твой дядя был черствым человеком и не рассматривал своих детей как самостоятельных живых существ, он считал их собственными творениями, поэтому, когда Жоин открылась ему, он воспринял ее мысли как ересь и отступничество, решил, что все, чему он ее учил, пошло прахом, вплоть до того, что он полагал, что Жоин и вовсе не следовало появляться на свет. По правде сказать, если бы Жоин не убила их тогда, однако не отказалась от собственных устремлений и желаний, а также зная характер твоего дяди, думаю, что эта ситуация повторилась бы, но на сей раз почти наверняка никто не перерезал бы ей веревку… – Куй тяжело вздохнула, не в силах продолжать. Лушэнь вслушивалась в ее молчание, из которого она вынесла многое, о чем Куй не могла сказать вслух: о родительских ожиданиях от собственных детей, о том, вправе ли родители разрушать судьбу собственных детей, а также о собственной жизни и судьбе.

После весьма долгого молчания Лушэнь спросила:

– Какая связь между случившимся четыре года назад и смертью тетушки?

– На самом деле, я уже говорила об этом. Поскольку Жоин испытала такое тяжелое потрясение, ее зрение стало избирательным.

– Но так как Жоин мертва, мы никогда не узнаем об этом наверняка.

– Нам необязательно уточнять у нее самой. Некоторые ее высказывания все объясняют. Она так описала появление Сяосюй: «Когда я услышала шаги, я обернулась и увидела Сяосюй». Лушэнь, эта фраза не кажется тебе странной? В это время Жоин стояла лицом к хранилищу, вплотную к горному склону. Если бы она стояла лицом к хранилищу, то как она могла услышать звук шагов за спиной? Что означает, что в то время Жоин стояла на самом деле не лицом к хранилищу, а смотрела в другом направлении.

– В другом направлении?

– Если Жоин находилась на юге, кладовая на севере, вход в долину на востоке, то на запад ведет дорога к горному ручью. Поскольку Жоин изначально ни в чем не подозревала Сяосюй, поэтому ее действия не вызвали у нее вопросов. Следовательно, Сяосюй пришла с востока, иными словами, выходит, что Жоин должна была быть на западе и смотреть в сторону ручья.

– Почему же она смотрела в ту сторону, если там никого не было?

– Именно потому, что там никого и ничего не было. Вспомни, что находится к востоку от хранилища?

– К востоку… к востоку… Ты имеешь в виду колодец?

– Да. С той позиции, где стояла Жоин, она могла видеть колодец как с востока, так и с севера. Не забудь, что на колодце установлен ворот, на который намотана веревка – вещь, которую Жоин не могла видеть, поэтому она стояла, повернувшись на запад, чтобы веревка не попадала в ее поле зрения. Я думаю, что после того, как Сяосюй убила госпожу Чжун, услышав твой голос в ущелье, она укрылась за колодцем и ждала, пока все войдут в хранилище. Она надеялась скрыться, но Жоин осталась стоять снаружи. Возможно, в какой-то момент Сяосюй подумала, что не сможет выбраться, но потом заметила, что направление взгляда Жоин не меняется, она не смотрит в сторону колодца, поэтому Сяосюй пошла на риск – обошла Жоин со спины, то есть с востока, и притворилась, что пришла оттуда. Если бы это был кто-то другой, то Жоин немедленно бы что-то заподозрила, в таком случае, возможно, господин Бай и Цзянли остались бы живы…

– Да. К несчастью, никому в голову не пришло заподозрить Сяосюй, поскольку у нее, по всей видимости, действительно отсутствовал мотив убивать госпожу Чжун, поэтому вплоть до самой своей смерти Цзянли не знала, кто убийца и каковы его мотивы. Краеугольным камнем ее предсмертного послания стали слова о планируемых изменениях в ритуале жертвоприношения, однако это была ее личная точка зрения, а не то, что должно было произойти на самом деле.

Лушэнь вспомнила вчерашнюю беседу Куй и Жоин:

«Это вовсе не ваша вина, госпожа Юйлин. Мне не в чем вас обвинять. Вы – единственный человек, кому я могу доверить осуществить надежды и чаяния Цзянли».

«Конечно, Жоин, вы все знаете».

– Вчера после того, как сестрица Жоин остановила твою попытку самоубийства, она сказала: «Госпожа Юйлин, прошу, не подводите…» – но из-за шума дождя я не услышала окончания фразы. Что же она сказала тебе?

– Она сказала, что я не должна подводить Сяосюй и те злодеяния, которые она совершила ради меня.

– Ради… тебя?

– Да. Сяосюй совершила все это ради меня. Лушэнь, госпожа Чжун, господин Бай и Цзянли действительно образованные люди, но помимо этого между ними есть еще кое-что общее, хотя эти точки соприкосновния скрыты от посторонних глаз и их сложно обнаружить. Как я только что говорила, причина, по которой Сяосюй обратилась к господину Баю, заключалась в том, чтобы узнать толкование строфы из песни «Ворот одежды блестит бирюзовый на нем». И тогда она могла решить, убивать или нет Цзянли. На основании этой информации, возможно, ты сможешь догадаться, что общего было между погибшими.

– Я не понимаю.

– Сяосюй уже слышала мое объяснение смысла обмена посланиями между Чжун Чжаньши и Гуань Цзянли, однако я объяснила только первую часть, но не объяснила вторую, поэтому она не могла знать, что конкретно означал ответ Цзянли. Другими словами, она не могла определить отношение Цзянли к Чжун Чжаньши.

– Как их отношения превратили ее в убийцу? Я все равно не понимаю.

– Полагаю, Сяосюй решила, что таким образом Чжаньши признался Цзянли в любви.

– Действительно. Услышав твое объяснение строфы из песни «Одежда зеленого цвета», Сяосюй могла решить, что речь идет о любовном признании.

– Поэтому она хотела знать, согласилась ли Цзянли, то есть ответила ли она взаимностью на чувства Чжун Чжаньши.

– И что, если его любовь была взаимной, то Сяосюй обязательно нужно было убивать Цзянли?

– Да. Если Сяосюй считала, что Гуань Цзянли согласилась на ухаживания Чжун Чжаньши, она должна была убить Гуань Цзянли. Два процитированных стихотворения, как я объясняла позавчера, действительно могут выразить смысл согласия. Я думаю, господин Бай объяснил Сяосюй то же самое. Итак, после того как Сяосюй убила господина Бая, она определила Цзянли своей следующей целью.

– Я все еще не понимаю, зачем Сяосюй убила их всех…

– Всех убитых ей людей объединяет одно – табу для унюй. Я, должно быть, уже говорила тебе, что все, включая мой клан, считают, что унюй не имеет права любить и вступать в брак. По мнению других, любовь и брак запрещены для унюй. Сяосюй придерживалась такой же позиции. Исходя из этих представлений, она убила госпожу Чжун, господина Бая и Цзянли. Она считала, что госпожа Чжун и Цзянли своими действиями нарушили это табу, а господин Бай публично высказывался о том, что, по его мнению, унюй вправе нарушить данный запрет, – вот оно, то, что объединяет всех ее жертв.

– Но разве сестрица Жоин не сказала на приеме, что чуские унюй не связаны этим запретом? Сяосюй присутствовала при этих словах и должна была их понять.

– Сяосюй не задумывалась об этом, поскольку она убивала людей не потому, что они нарушили запрет, а чтобы… предостеречь меня. – Куй принялась растолковывать то, что выходило за рамки понимания Лушэнь. – На самом деле вся эта трагедия – результат обмена шутливыми репликами между тобой и мной. Во время приема ты подала мне полную тарелку квашеных ростков подсолнечника, а я попросила тебя съесть их в одиночку. Потом я завела речь о Цюй Юане. В промежутке между этими двумя событиями мы с тобой обменялись несколькими фразами. Ты еще помнишь их, Лушэнь?

«Есть ли иной способ сделать это, кроме как съесть его?»

«Любить человека столь сильно, чтобы желать сделать его своей частью? Интерсы Лушэнь весьма любопытны».

«Ну-у… Сделать себя частью этого человека – так тоже подойдет».

«Нужно лишь одолеть своего противника, только и всего. Я имею в виду не физические раны, а раны душевные. Сделать что-то абсолютно неприемлемое, сказать что-то абсолютно невыносимое, и тогда вы оставите рану душе человека на всю его оставшуюся жизнь, таким образом став частью него. – Лушэнь молча выслушала абсурдные рассуждения Куй. – Вот только этого недостаточно. В конечном итоге тот, кто нанес раны, останется самим собой, не став частью другого. Чтобы пойти до конца, нужно самому исчезнуть, и вот тогда оба станут частью друг друга».

«Через собственную смерть стать частью другого? – скривилась Лушэнь. – Неужели существуют люди, которые выражают свою любовь подобным образом? В таком случае в результате такая любовь ничем не отличается от ненависти».

«Ты заблуждаешься, Лушэнь. Это есть наивысшее проявление любви. В древности мудрые сановники, советники, которые должны были указывать монарху на его недостатки, жертвовали собой, придерживаясь следующей логики – оставить след в сердце монарха собственной смертью, таким образом они достигали цели – указать монарху на его ошибки. Таким был некогда известный военачальник царства Чу У Цзысюй, таким был всем сердцем желавший процветания царства Чу Цюй Юань. Оба покончили собой, проявив лояльность к правителю и любовь к родине, тем самым сделав свои политические взгляды частью своих правителей».

– Да, я все еще… помню.

– Мои слова, к несчастью, стали программным манифестом для Сяосюй. Сообразуясь с этой логикой, она убила троих человек и в конце концов покончила с собой. Она сделала это все лишь для того, чтобы предостречь меня от нарушения табу унюй.

– Сяосюй, такая славная, послушная девочка, почему она…

– Это моя вина. Все произошло лишь потому, что я нарушила свое слово, и вот к чему это привело и сколько людей погибло.

Лицо Куй вновь приняло то выражение, которое было на нем, когда она качала на руках тело Сяосюй, по щекам полились слезы, а голос осип. Она продолжила:

– В конце концов, ведь это я сказала ей в лицо на приеме, что «завидую чуским унюй», а затем добавила, что просто еще не встретила того, кто бы мне понравился. Тем же вечером по дороге к покоям Жоин я снова, глядя ей в глаза, сказала: «Я тоже выбрала нынешний образ жизни, хорошенько все взвесив», потом сказала: «Если однажды мне все это наскучит, то, возможно, я пойду против воли мой семьи, кто знает». Лушэнь, я уж говорила тебе, что люди царства Ци верили, что если уэр свяжет себя узами брака, то на ее род падут несчастья и сама она будет проклята до конца своих дней. Сяосюй тоже глубоко верила в это и не хотела, чтобы я обрекла всех и себя на несчастье. Если бы я только раньше обратила внимание на ее мысли, возможно, возможно… – Лушэнь бросила нож на землю и заключила Куй в объятия, утешая ее. – В ночь, когда погибла Цзянли, я подумала, что существует вероятность того, что убийцей может быть Сяосюй. Разумеется, я сама не поверила в это, но в шутку обвинила ее. Тогда она и призналась, что все эти убийства она действитльно совершила ради меня. Лушэнь, можешь ли ты представить, что я почувствовала в тот момент? Я жалела лишь о том, что на дворе ночь и я не могу немедленно отправиться к вам в дом и покончить с собой у вас на глазах в знак извинения за содеянное. Однако в конце концов я простила Сяосюй. Лушэнь, отпусти меня скорее, ты, должно быть, ненавидишь меня. Как было бы чудесно, если бы ты только что действительно завершила мою жизнь одним ударом ножа… потому что я такой человек, который, узнав, что из-за него служанка убила троих ни в чем не повинных людей, все равно без колебаний простил ее. Я велела ей забыть об этом и о том, что она убила их. Я также сказала ей, что во всем мире только я могу наказать ее, только я могу арестовать ее, судить ее преступления и вынести ей приговор. Вот почему я тогда выпорола ее. Мне никогда еще не было так тяжело, а она впервые рыдала в голос, когда я ее била. Потом я тоже разрыдалась. Я уже поняла, что она приняла решение покончить с собой, догадалась, что в конце концов она выберет именно такой способ, чтобы выразить мне свою преданность. Но я не знала, что делать мне. Я покрыла ее раны мазью и положила спать около себя, нашептывая ей снова и снова, что я ее прощаю. Она только повторяла, какое особое счастье заключается в том, что она стала моей служанкой. Я заснула с большим трудом, поскольку боялась, что когда проснусь на следующее утро, то Сяосюй уже не будет рядом. Но за мгновение до того, как забыться, я заставила себя обнять Сяосюй. Я надеялась, что так она точно не сможет покинуть меня. Но когда я проснулась, ее уже не было рядом…

Так Лушэнь простила Куй, которая горько рыдала у нее на руках.

3

На следующий день светлая заря принесла с собой ясную погоду.

Плотный покров из облаков, накрывший горную цепь и долину реки, был разорван ночью, и из-за линии горизонта хлынул поток яркого света. Облака, скопившиеся на небесах, в одно мгновение обрели прозрачность, и тот защитный цвет, что сливал их с ночным небом, почти полностью рассеялся. Вскоре тень вновь начала медленно расползаться по их краям – это поднялся выше солнечный диск, отчего оттенок зари в свою очередь сменился более темным. Небо постепенно меняло оттенки, из фиалкового став почти что лазурно-зеленым. Солнце продолжало свое восхождение и наконец прорвало гряду облаков. Воздух прогрелся, обосновавшийся в расселинах туман внезапно рассеялся. Раскаленное золото в мгновение покрыло всю землю, и в то же время ночные звезды исчезли без следа в кроваво-красном зареве.

«Просвещать» значит «даровать свет», и хотя звезды, угасшие под этим светом, вновь взойдут на небосводе, но то, что было погублено просвещением, уходит навсегда.

Молодая девушка, пробившая скорлупу под названием «Юньмэн», ошибочно полагала, что сможет тут же расправить крылья и с их помощью познать весь мир, однако она и представить не могла, что этот «мир» пусть и огромен, но еще более он жесток. В так называемом «мире» солнце всходило на востоке и заходило на западе, а с севера и юга он был окружен Великим морем, вычерпать которое не хватит целой жизни. Все это уже когда-то было описано мудрецами дрвности: «Душа! Приди, приди обратно в жилище прежнее свое. И на земле, и в небе дальнем – везде опасностей не счесть!»[113] В побеге из дома, безусловно, есть радость, но в будущем она может обернуться вздохами и сожалением.

Позвольте же мне вернуться к повествованию именно в такой момент. Красный диск солнца неумолимо приближается к темным тучам, однако я уже хорошо знаю, что между утренней зарей и грозовыми облаками нет разницы. Я поведал вам историю из другой эпохи, рассказал о горе и радости, о жизни и смерти, но в действительности в это время я впустую тратил собственную жизнь. Однако только таким образом я мог спрятаться от этого огромного, пугающего мира. Боюсь, что в момент, когда моя героиня, Гуань Лушэнь, выбралась из своей скорлупы, я заключил себя в клетке, и каждая нота песни, что я в ней пою, посвящена исключительно вам, дорогие читатели, – прошу, не затыкайте уши и не покидайте меня!

В это время Куй и Лушэнь вновь направились навестить место упокоения Сяосюй, но на сей раз они не собирались возвращаться домой. Куй вела под уздцы навьюченную кобылу и держала Лушэнь за руку, поднимаясь по горному склону, сплошь покрытому маллотусом и фирмианой. Среди свежевысаженных кипарисов отыскать могилу Сяосюй было непросто, однако Куй и Лушэнь до конца своих дней помнили эту дорогу, несмотря на то что еще не знали, что им больше никогда не представится случай снова пройти по ней. Подолы их одежды промокли от росы.

– Мы… действительно едем в Чанъань?

– Ты все еще сожалеешь, учитывая случившееся? – вопросом на вопрос ответила ее спутница, одетая в длинную меховую безрукавку. За ее спиной висел колчан со стрелами и лук.

– Как я могу сожалеть? Просто немного волнуюсь.

– Я понимаю. Покидать родные края – непростое дело. К тому же твою тетушку еще не похоронили, а для старших сестер не определили дату погребения. Покидая Юньмэн в такое время, ты, должно быть, в глубине души чувствуешь себя виноватой.

Лушэнь кивнула.

– Особенно удивительно, что отец в этот раз не стал отговаривать меня. Вчера вечером, когда я выходила из главного дома и обернулась, чтобы взглянуть на него на прощание, его выражение лица было таким же, как когда он узнал о смерти Цзянли и Жоин. В тот момент я ясно поняла, что должна остаться с ним, как и все мои предки, которые всю жизнь провели в этом опасном, сыром, навевающем скорбь месте.

– Если бы все обстояло так, он, вероятно, сказал бы нам об этом, однако я слегка удивлена. Возможно, он считал Жоин своей собственностью, поэтому до сих пор винит себя в случившемся.

Накануне вечером, когда Куй и Лушэнь прощались с Гуань Уи, он рассказал им о том, что случилось четыре года назад, поскольку все действующие лица уже почили, события тех дней стали казаться недосягаемыми. После того как скончалась Гуань Цзии, Гуань Цзянли умоляла отпустить ее с Гуань Жоин в Чанъань к их тетке, поскольку она опасалась, что, если Жоин останется в Юньмэне, где все наполнено горестными воспоминаниями, рано или поздно она последует за Цзии в могилу.

Однако Гуань Уи остался глух к просьбам своей дочери.

Поэтому на сей раз Куй выразила надежду, что их с Лушэнь решение совместно покинуть Юньмэн не встретит препятствий.

– Но я чувствую, что отец абсолютно ни в чем не виноват, – дрожащим голосом сказала Лушэнь. Она всеми силами старалась скрыть эту горестную дрожь, стараясь сохранять ровный тон голоса, однако ничто не могло укрыться от чуткого слуха Куй. – После того как Жоин получила такую сильную душевную травму, уезжать из Юньмэна в новую незнакомую обстановку, столкнуться со сложностями жизни в столице, с утра до вечера быть вместе с незнакомыми людьми стало бы для нее жестоким испытанием. Все равно что пересадить полузасохшее дерево в свежую почву – вряд ли оно тут же приживется. Она росла с деспотом, преступление, которое она совершила, было слишом тяжелым, и она так сильно пострадала, что, боюсь, спасти ее было уже невозможно.

– Пожалуй, ты права.

– Сяосюй тоже… Сяокуй, только одно я никогда не смогу тебе простить – то, как жестоко ты с ней обращалась, да еще и на протяжении целых пяти лет. Возможно, что истоки этой кровавой трагедии лежат не в нескольких невинных фразах, которыми мы обменялись на приеме, и не в том, что ты обременена запретами унюй, а в том, что ты дала Сяосюй образование. Я могу понять ее замешательство. Сначала ты хлестала ее кнутом, убеждая в том, что она никогда не смеет ослушаться тебя, ты буквально выбила это знание на ее коже. Затем ты заставляла ее декламировать каноны, в которых утверждалось, что истинная преданность заключается в том, чтобы исправлять ошибки своего хозяина. Именно это противоречие разрывало ее на части, ставило в тупик и в конце концов довело до самоубийства. Я все еще помню, как после приема она старалась выговориться тебе, рассказать о том, что ее так мучает, но ты отмахнулась от нее, приказав самой решать эту дилемму. Если бы тогда ты смогла направить ее, рассказать ей о разных точках зрения на вещи, то многие остались бы живы.

– Как у тебя все просто. – На этот раз Куй не смогла скрыть дрожь в голосе от своей несообразительной спутницы. – Когда я повстречала Сяосюй, мне было всего двенадцать лет. Разве может двенадцатилетка научить других истине? Кроме того, лишив меня самого важного права в жизни, вся семья сквозь пальцы смотрела на то, как я обращаюсь со слугами, и ни в чем меня не ограничивала. Я же, в свою очередь, тоже не получила правильного воспитания. То, что я получила от своих родителей, было лишь тюремным заключением и сопутствующей этому компенсацией.

– Я понимаю…

– Тот, кто действительно чему-то меня научил, если хорошенько подумать… – заметила Куй с грустной улыбкой и шепотом продолжила: – Возможно, только Сяосюй и научила, несмотря на крайний способ, который она для этого выбрала.

– Да уж, в сравнении с твоими методами ее способ – это в самом деле крайность.

Наконец двое путников преодолели подъем.

Они прекрасно осознавали, что в пределах нескольких шагов от них находится территория, где покойные могут быть вместе. Сяосюй покинула этот мир, оставив его позади, однако в нем еще остались люди, которые могли быть вместе с ней. В конце концов, «в со-бытии с мертвым не удается понять, что значит приход к концу для самого умершего. Действительно, смерть приоткрывается как утрата, но как та утрата, которую испытывают оставшиеся в живых. В переживании утраты не становится доступна утрата бытия, которую претерпевает умирающий. Мы не имеем в подлинном смысле слова опыта умирания других, но самое большее – всегда только сопереживаем»[114]. Более того, «никто не может снять с другого его умирание. Кто-то, наверное, способен пойти за другого на смерть. Но это всегда значит: пожертвовать собой за другого в определенном деле. А такое умирание за… не может подразумевать, что с другого тем самым хотя бы в малейшей мере снята его смерть. Смерть, насколько она есть, по существу всегда моя»[115] – каждый человек испокон веков должен сам смириться с собственной смертью.

Такова была смерть Сяосюй.

Она никогда бы не смогла защитить Юйлин Куй от неизбежности смерти, самое большее – помочь глубже осмыслить ее тайны.

Увидев кипарис, Лушэнь остановилась перед ним.

– Я думаю, мне лучше не ходить. Всю ночь я размышляла и так не смогла решить, как бы я смогла встретиться с ней лицом к лицу, поэтому прошу тебя попрощаться с ней и от моего имени.

– Хорошо. Не нужно заставлять себя, я все ей передам.

Куй прошла вперед и остановилась у могилы Сяосюй.

– Сяосюй, теперь ты стала частью меня, как и хотела. Ты во мне. Ты – моя рана, моя вина, мое раскаяние, а также невыносимое воспоминание, которое будет снова и сновать являться мне. Когда я умру, мы встретимся в теплых водах того озера. К тому времени нас ничто уже не будет разделять. Однако несмотря на это, Сяосюй, я уже больше не смогу дотронуться до тебя, не смогу насладиться пищей, которую ты приготовила, и уж тем более не смогу помочь тебе обрести свободу и счастье. Ты как отдельная личность, как Сяосюй уже не воскреснешь. Боюсь, что до конца моих дней ничто не вызовет во мне большего сожаления, чем твой уход, и ничто не сможет сравниться с чудесными днями последних пяти лет, ведь ты всегда была рядом со мной.

Хотя по сей день ты все еще здесь, рядом со мной, все еще следишь за каждым моим шагом, слушаешь то, чего я не могу сказать другим, однако такое положение вещей – это вовсе не то, на что я надеялась. Однако если таково твое желание, то я принимаю его. В конце концов, ты никогда ничего у меня не просила, никогда не рассказывала мне о своих заветных мечтах, поэтому твою последнюю волю я, конечно же, исполню – ты уже стала частью меня, мы никогда не расстанемся…

Но почему я больше не ощущаю твое присутствие?

Почему я продолжаю внушать себе, обманывать себя, убеждать себя, что твое желание исполнилось, но не чувствую той радости, как тогда, когда мы были вместе?

Почему в мыслях я снова и снова продолжаю окликать тебя по имени, иногда даже кричу, но ты никогда не отвечаешь мне? Прежняя ты никогда бы так не поступила.

В самом деле, так называемая смерть, похоже, такая и есть. Больше нет воспоминаний, нет встреч, только непроглядный мрак и ледяной ветер.

Если это действительно так, то для чего я должна продолжать жить?

Боюсь, что «сладостная смерть», в которую я когда-то верила, – с самого начала была не более чем безудержной фантазией, прискорбным и смехотворным самовнушением, с помощью которого я могла спастись бегством от тех ужасов мира, которые терзали остальных. Но отныне я встречусь с ними лицом к лицу. Неужели весь остаток жизни я буду жить в постоянном страхе смерти? Опасаясь, что все, к чему я стремлюсь, в один момент превратится в дым и прах, как и мое тело, а живущая в нем душа в тот же миг рассеется?

Боюсь, что в конце концов я окончательно расстанусь с этим миром.

Неужели ты хотела именно этого? Неужели только ради того, чтобы я наконец поняла правду, которую так ожесточенно отрицала, ты покинула меня? Или это не тот результат, к которому ты стремилась?

Скажи мне, Сяосюй…