В ФЕВРАЛЕ 2000 года, когда Владимир Путин готовился к инаугурации на пост президента, Василий Митрохин смотрелся совершенно чужеродно в Калифорнии. Старик, по-прежнему одетый как русский крестьянин, прогуливался по пляжу Малибу, прижимая к себе пластиковый пакет с русско-английским словарем. Его сопровождали сотрудники ФБР, в том числе Джон Уайтсайд, работавший над делом Липки. В то время как агенты ФБР с удовольствием брали на завтрак стейк с яичницей, Митрохин упорно настаивал на простой овсянке. Они делали все возможное, чтобы уговорить его дать показания на предстоящем судебном процессе. Но Митрохин чувствовал себя глубоко уязвленным.

За рюмкой водки с черным хлебом он давал волю слезам, заговаривая о смерти Нины в октябре прошлого года. Он умел улыбаться и быть обаятельным, но над ним тяготела какая-то грусть, а также непреходящий страх, что его и на Западе может достать длинная рука чекистов. Вышедшая за полгода до этого книга тоже его совсем не порадовала. Когда водитель из ФБР привез в багажнике полдюжины экземпляров в надежде получить автограф, ему поспешно велели спрятать их с глаз долой. «Митрохин придет в ярость, если увидит их», — предупредили другие агенты ФБР. Он даже не выносил вида книги, названной его именем. Ему претило, что имя Кристофера Эндрю стояло на обложке первым. Но причины его недовольства лежали гораздо глубже.

Митрохин смотрел на свою родину с поразительной ясностью, на которую мало кто был способен. Он видел непрерывную связь с прошлым, которую сам же и задокументировал. «Между старым и новым нет непреодолимой пропасти. Новое вытекает из старого, и нужно знать старое, чтобы понять новое», — писал он в тот год. А что же стало с трехглавым чудовищем, с которым он боролся?

Митрохин наблюдал, как его старый противник меняет обличие. Номенклатура выжила и даже процветала. Она обогатилась и переродилась в олигархов и бизнесменов, повинных в «разграблении» промышленности, которая должна была принадлежать всему народу, а вместо этого стала их личным богатством. Это новое «преступное богатое меньшинство», по его словам, было «готово войти в XXI век в обличии олигархов… Раньше они были товарищами, а стали господами». Конец коммунизма не вернул ту глубинную, древнюю, одухотворенную Россию, образ которой он лелеял. Он принес лишь нечто унылое и кричаще-безвкусное. Никакого социализма с человеческим лицом не было и в помине — воцарился лишь порочный мафиозный капитализм. Эти «хапуги и рвачи» рука об руку с иностранцами разворовывали ресурсы, принадлежавшие российскому народу, — будь то государственная казна, активы приватизированных предприятий или природные богатства страны, — отправляя свои капиталы и семьи за рубеж.

А что же его прежние коллеги? «ЧК по-прежнему в отличной форме», — говаривал Митрохин. Он замечал, что сотрудники новых ведомств вроде ФСБ и СВР, выросших из недр КГБ, по-прежнему называют себя чекистами, пусть даже теперь они превратились в авангард национализма, а не коммунизма. Теперь они служили «нуворишам, банкирам, капиталистам и эксплуататорам, всячески прислуживая мафиозному клану олигархов». Тогда он считал, что чекисты фактически были инструментом новой элиты. Но в последующие годы станет очевидно, что при Путине чекисты твердо вознамерились быть не слугами этой элиты, а ее хозяевами. Они заставят олигархов и бизнесменов из новой номенклатуры склонить колени, чтобы править безраздельно и бесконтрольно — так, как им никогда не удавалось при коммунизме. Одна голова станет править всеми.

Правосудие над прошлым так и не свершилось, считал Митрохин. «Позади у нас 80 лет злодеяний этого триумвирата, направленных против человечества, человечности и природы, и все же у нас не нашлось ничего, что можно было бы предъявить им в качестве обвинения, подобно тому как Нюрнбергский процесс был использован против фашистского руководства Германии». Это злило его. Забвение прошлого позволило темным силам не просто уцелеть, но и переродиться. «В прежние времена часто задавались вопросом: „Почему путь нечестивых благоуспешен, и все вероломные благоденствуют?“ Этот вопрос и сегодня остается без ответа». Архивы — за исключением тех материалов, что он вывез, — оставались наглухо закрытыми. А без правды не могло быть и справедливости.

Наблюдая за тем, как меняется его родина — или, по его мнению, как раз не меняется, — он постепенно терял веру в то, что перемены вообще возможны. «У русских достаточно опыта прошлого, чтобы знать: у страны рабов и господ нет будущего».

Он писал это, наводя последние штрихи в книге, которая должна была выйти исключительно под его именем, без соавторов. Это был «Лексикон КГБ» — словарь того, что он называл «чекистской терминологией», свод официационных понятий, которыми КГБ руководствовался в своей работе. Едва ли эту книгу можно было назвать захватывающим чтением, но она отражала его глубокий архивный инстинкт — все каталогизировать и приводить в порядок. В ней ему наконец удалось немного рассказать о себе самом. «Это издание (как и все другие) — поиск справедливости, и я предпринимаю его во исполнение своего долга человека, русского, гражданина и патриота», — написал он во введении. Но, похоже, это уже мало кого интересовало. Мир ушел вперед. Ведь холодная война закончилась, не так ли?

Митрохин сделал то, что делал всегда на протяжении своей жизни. Он вновь зарылся в архивные папки, кропотливо трудясь в своем маленьком кабинете. МИ-6 назначила нового куратора — умудренного опытом ветерана, владевшего русским языком, чтобы попытаться восстановить испорченные отношения. Проявив терпение, этот сотрудник сумел убедить Митрохина вернуться к работе над запланированным вторым томом его архива совместно с Кристофером Эндрю, посвященным деятельности КГБ в других странах мира. Это требовало времени из-за крайней деликатности вопроса, связанного с выявлением масштабов проникновения КГБ по всему миру. В документах содержались подробнейшие сведения о связях между партией Индийский национальный конгресс и КГБ. В итоге многое осталось за рамками книги. Кое-кто в разведывательном сообществе считал, что дипломатическим соображениям уступили слишком много и следовало раскрыть больше подробностей. Тем не менее даже то, что в итоге было опубликовано, произвело эффект разорвавшейся бомбы.

Митрохин также вернулся к своим оригинальным рукописям и начал работать над выписками. Он сидел — часто в элегантном костюме и галстуке, в очках, в то время как из окна рядом на него лился солнечный свет, — и открывал синие папки, в которых хранились собранные им записи. Они были напоминанием о других временах, но о той же самой жизни. Предстояло сделать еще так много. В этом труде он обретал своего рода покой и счастье. Он все еще надеялся опубликовать всё.

«С тех пор как я приехал, я занят расшифровкой своих документов. Я еще не всё расшифровал. На данный момент у меня сорок томов расшифрованных документов, и, по моему мнению, именно этот сырой материал, без какой-либо дальнейшей шлифовки, представляет наибольший интерес и ценность. Думаю, эти тома нужно опубликовать именно в таком виде, как они есть. В них содержатся голые факты, к которым ничего не прибавлено и от которых ничего не отнято. И это бесценный источник для любого историка».

В его образе жизни не было ничего роскошного. Деньги его никогда не интересовали, и он все так же стремился к простому мужицкому быту, хотя теперь он предпочитал одеваться солидно, а не по-простецки, как в тот день в Вильнюсе, и обычно выглядел весьма элегантно, с аккуратно подстриженными усами. Из еды он предпочитал домашние щи и соленые огурчики, которые засаливал сам, как когда-то на даче.

Теперь они остались вдвоем с Владимиром. После смерти Нины они переехали в соседние квартиры в Теддингтоне, неподалеку от Темзы. Шок от событий в Клайпеде и от того, что его жизнь перевернулась с ног на голову, для сына постепенно отступил. Он снова подключился к интернету и связался со старыми друзьями в Москве. У него даже появилась девушка. Поскольку она была родом из Белоруссии, Митрохин поначалу беспокоился, не пытается ли она завлечь Владимира в ловушку, и МИ-6 даже установила негласное наблюдение за одной из их встреч, чтобы убедиться в отсутствии риска. Владимир получал превосходную медицинскую помощь, но вылечить его не могли. Чувство личного предательства рассеялось. Дело было не столько в том, что совершил его отец, сколько в том, что он скрывал это от семьи на протяжении стольких лет. Владимир, который прежде мог довольно резко отзываться об отце, теперь начал глубже ценить содеянное им и впервые даже почувствовал гордость. Именно Владимир впоследствии позаботится о том, чтобы дело его отца продолжало жить, а его архивы стали доступны широкой аудитории.

Василий Митрохин, ставший теперь британским гражданином, исколесил свою новую родину вдоль и поперек, пользуясь льготной железнодорожной картой. Он побывал в Париже, где навестил могилу артиста балета Рудольфа Нуреева (которому КГБ замышлял переломать ноги), а также надгробия других русских людей, которые, как и он сам, оказались в изгнании. Места на Западе, где жили эмигранты и диссиденты, обладали для него особым притяжением. Например, особняк у Хэмпстед-Хит в Лондоне, где жила балерина Анна Павлова. Или Брайтон-Бич в Нью-Йорке, где обосновались многие русские, потому что океан напоминал им Черное море. Теперь он был одним из них — изгнанником, пытающимся понять, где же теперь его дом.

Тосковал ли он по России? Он говорил, что испытывает чувство утраты, даже скорби. Чего именно ему не хватало? Заснеженных лесов, — без колебаний отвечал он. Он изо всех сил пытался найти их. В зимние дни он садился на поезд, ехал в английский Нью-Форест и подолгу бродил там. Он путешествовал без охраны, полагаясь лишь на ту же абсолютную неприметность, которая выручила его, когда он входил в посольство в Вильнюсе. Но найти те самые леса своей юности ему никак не удавалось. В последние годы жизни, выбираясь всё дальше от дома, он нашел место, которое больше всего их напоминало. Было нечто в Новой Зеландии, что воплощало ту чистоту, которую он искал, и подтолкнуло его к решению сделать эту страну своим последним пристанищем — местом, где он мог бы жить среди дикой природы и проводить время за рыбалкой. Но времени оставалось все меньше.

В начале 2004 года Митрохин все так же ежедневно часами корпел над своим архивом, работая над книгой, которой суждено было стать для него последней. Его решимость опубликовать как можно больше и найти способ донести эти материалы до российского народа, чтобы тот узнал правду, оставалась непоколебимой.

«Не думаю, что кто-то представляет, сколько всего еще предстоит сделать. Это поистине геркулесов труд. Это колоссальный объем работы, тревог и стресса. И я никогда не брал отпусков. У меня буквально десятилетиями не было передышки, и я с нетерпением жду заслуженного дня отдыха, когда смогу наконец повернуться спиной ко всему этому злу и обрести тишину и покой, а может быть, даже помолиться и подумать о собственной душе».

Проверяя переводы и изучая выдержки, он готовил труд, который, как он надеялся, станет наиболее точным воплощением его замысла. Он хотел, чтобы этот «букварь скверны», как он его называл, стал его памятником. Возможно, когда-нибудь люди поймут то, что сам он видел столь отчетливо. Избавленный от необходимости работать с соавтором, он планировал выпустить книгу без комментариев — как простую выжимку из записей, сделанных все те десятилетия назад; записей, которые когда-то прятались в обуви и выносились из архива под самым носом у коллег. Они должны были поведать миру о том, что он узнал о враге, с которым вел борьбу и который, как он знал, не был побежден.

Но время настигло его. Не было ни полония, ни «Новичка», ни какого-либо другого яда КГБ из тех, что позже будут терзать тела других российских перебежчиков, последовавших за ним. Лишь куда более прозаичная реальность — подкосившая старика пневмония.

23 января 2004 года Василий Митрохин скончался.

В Москве тем самым январским утром температура упала намного ниже нормы даже для русской зимы. Это было эхом того лютого мороза в Вильнюсе, когда двенадцать лет назад пожилой человек шел по дорожке к посольству. Накануне его собрат-чекист Владимир Путин передал Патриарху Русской православной церкви пару религиозных икон, недавно возвращенных в страну. Путин закладывал основы нового видения России — страны, где чекистская идеология подпитывалась новым национализмом. Новый памятник Феликсу поднимется у Ясенево. Остальному миру потребуются годы, чтобы увидеть происходящее и осознать, что последствия будут смертоносными. Но Василий Митрохин был одним из тех немногих, кто понимал, что происходит, и видел все предельно ясно. Из промерзшей зимней земли проступали искаженные, но все еще узнаваемые очертания его врага — раненого, но не убитого, озлобленного, но не побежденного. Гидра снова поднимала голову.