В Великобритании Василий Митрохин и его семья теперь жили под новыми, вполне заурядными именами. Сам он стал Грэхемом, его жена — Элизабет, сын — Питером, а теща — Глорией. Митрохину было уже за семьдесят, и он чувствовал, что время на исходе. Он пошел на колоссальный риск, в том числе ради своей ничего не подозревавшей семьи, и теперь им двигало страстное желание завершить миссию, которую он сам себе наметил. Но сделать это оказалось труднее, чем он думал, — не в последнюю очередь потому, что он и сам порой все усложнял.

Его архив все еще требовалось восстановить из сжатого вида. В Москве он уже успел напечатать десять томов, но набитых записками конвертов должно было хватить еще на двадцать шесть машинописных томов в Лондоне. Он начал систематизировать свои папки, которые также заносились в компьютерную базу данных, тесно сотрудничая с Гарри, специалистом МИ-6 по Советскому Союзу, которого прикрепили к нему для перевода и помощи. К нему приходили визитеры, чтобы задать вопросы. Порой они удивлялись, когда посреди встречи ему становилось скучно, и он принимался отжиматься прямо на полу. Некоторым было неловко иметь дело с его странными взглядами и эксцентричностью. «Псих», — так вспоминает его один из разведчиков. Другой теперь с сожалением вспоминает об упущенной возможности попытаться понять образ мыслей определенного типа русских людей и офицеров КГБ, даже когда эти взгляды резали слух и не укладывались в удобные западные представления. Узнать можно было очень многое, но мало кто этого хотел.

Вопросы о значении той или иной пометки в его записях поступали не только от МИ-6, но и от все большего числа иностранных спецслужб. В 1995 году группа американских прокуроров, включая Барбару Коэн, прибыла в Лондон, чтобы выяснить, согласится ли он помочь в судебном процессе над Липкой — бывшим сотрудником АНБ, разоблаченным благодаря его материалам. Он отказался с ними встречаться. Почему? Некоторые задавались вопросом, не было ли это затаенной обидой на Америку за то, что в 1992 году в Прибалтике его отвергли. Когда в ходе их следующей поездки он в конце концов смягчился и встретился с американцами, те поняли, что дело было еще и в том, что сама мысль о даче показаний в суде вызывала у него глубокие опасения за собственную безопасность, даже если бы он делал это под маской или из-за ширмы. И, что еще важнее, если уж ему и суждено было раскрыть себя и выступить публично, он считал Липку слишком мелкой сошкой. В конце одного из обедов он вдруг вспыхнул от гнева и, багровея, закричал по-русски. «Негоже королем убивать таракана», — горячился он, как объяснил встревоженным гостям его переводчик Гарри.

Митрохин хотел видеть на скамье подсудимых высших советских партийных и чекистских чинов на процессе, подобном Нюрнбергскому трибуналу над нацистами после Второй мировой войны, а не дела против мелких шпионов вроде Липки, как он это воспринимал. Некоторые сотрудники ЦРУ злились из-за нежелания Митрохина сотрудничать и спрашивали МИ-6, нельзя ли усилить на него давление. Британцы предупредили, что это не сработает. Проявив терпение, американский прокурор Барбара Коэн сумела расположить его к себе. В результате она смогла вникнуть в процесс создания его архива. Она осознала, что он видел не личное дело самого Липки, а сопутствующие материалы в других делах. Обычно его записи не могли быть приняты судом в качестве доказательств, поскольку не являлись оригинальными документами, но Коэн убедилась, что его показания все равно могут оказаться неоценимыми. Перед судебным процессом 1997 года ходили слухи о «загадочном свидетеле», но в итоге Митрохину удалось сохранить анонимность: в самый последний момент Липка признал вину в обмен на восемнадцатилетний срок.

Этот архив, возможно, оказался слишком уж богатым золотым дном, как позже заметит один из высокопоставленных британских разведчиков. Почему? Идея заключалась в том, чтобы распределять зацепки годами и отрабатывать их совместно с расширяющимся кругом союзников. Но это оказалось непросто. Причина крылась в том, что информации о других странах было едва ли не слишком много. Немного информации — это хорошо: надежная зацепка, которую можно передать и обменять на что-то другое. Но здесь масштабы были совсем иными. К тому же передаваемые имена часто принадлежали сотрудникам именно тех ведомств и министерств иностранных дел, с которыми они сотрудничали. В результате ситуация складывалась, мягко говоря, неловкая и двусмысленная.

Лучшим примером был сосед Великобритании. В конечном итоге МИ-6 передала французским властям имена 300 агентов, подозреваемых в сотрудничестве с КГБ. Выяснилось, что парижская резидентура КГБ работала крайне продуктивно, имея своих агентов в спецслужбах и органах безопасности Франции, особенно в первой половине холодной войны. Среди них был агент под кодовым именем ЖУР (JOUR) — шифровальщик, который на протяжении четверти века снабжал Москву ценнейшими разведданными из Министерства иностранных дел Франции и помогал КГБ выявлять других перспективных кандидатов на вербовку. Он также предоставил подробные сведения о том, как шифровальные машины кодировали трафик, что позволило установить подслушивающие устройства в телетайпы французского посольства в Москве. Еще более неловким было то, что он все еще был жив, из-за чего парижские политики пребывали в некоторой панике, не зная, как с ним поступить.

Предстояли также непростые разговоры с другими союзниками, такими как немцы и итальянцы, о масштабах компрометации. Выяснилось, что один итальянский дипломат в Москве стал жертвой не одной, а сразу двух «медовых ловушек», расставленных так называемыми «ласточками» — агентами-женщинами КГБ, которых специально отбирали для компрометации мужчин. Какими бы пикантными ни были эти подробности, его коллегам было не слишком приятно их читать. Министерство иностранных дел Италии было вынуждено начать расследование в отношении не менее тридцати своих сотрудников, упомянутых в записях Митрохина. И это был лишь один фрагмент из 645 страниц отчетов с 261 кодовым именем, которые со временем должна была изучить специальная итальянская комиссия, созданная для расследования архива под кодовым названием «Импедиан» (IMPEDIAN). Однако эта работа оказалась втянута в пыл внутриполитической борьбы: обвинения в шпионаже сыпались на политических оппонентов, а те в ответ утверждали, будто всё это сфабриковано британской разведкой в рамках некоего заговора.

Во многих странах откровения Митрохина получили еще меньше огласки, поскольку там было принято решение попросту не поднимать шума вокруг содержания документов — как в случае с генерал-майором Генерального штаба Армии обороны Израиля, который хоть и находился в отставке, но был еще вполне жив. С этой закономерностью официальные лица, к своему вящему разочарованию, сталкивались раз за разом. Имена передавались — порой не британцами, а американцами, если у тех были более доверительные отношения с принимающей стороной, — а затем наступало молчание. То, какое количество агентов, судя по всему, удавалось уберечь от разоблачения, казалось «немыслимым», как выразился один охотник за шпионами. В общей сложности в 36 стран было направлено 3500 контрразведывательных отчетов, благодаря которым удалось идентифицировать около 1000 агентов.

В самой Великобритании контрразведка стала восприниматься как заштатное направление, а те, кто работал с файлами Митрохина, зачастую казались коллегам чудаками, не способными отпустить прошлое. Один высокопоставленный сотрудник разведки — ветеран контрразведки — был твердо намерен выжать максимум из богатейших материалов Митрохина. Каждое утро он посвящал как минимум час чтению этих документов, погружаясь в мир своего противника. Он также проводил время с самим Митрохиным. Офицер признавал, что архивист был человеком непростым. Нравился ли он ему? Он его любил. Но примерно так, как любят кота, который царапает тебя, когда ты его гладишь. Этот сотрудник хотел не просто во всем разобраться. Он хотел использовать Митрохина, чтобы посеять хаос в рядах старого врага. Его приводило в ярость то, что он считал полным отсутствием интереса со стороны МИ-5 к русским. Контрразведчики вели себя так, будто шпионаж сошел на нет. Как и его коллеги из «Раша-хаус» в ЦРУ, он опасался, что, одержав победу, Запад разоружится, а позже поплатится за это. Его заветной целью было сделать так, чтобы никто и никогда в мире больше добровольно не предложил свои услуги Москве из страха, что в один прекрасный день — пусть даже через десятилетия — их предательство станет достоянием общественности. Для него, как и для некоторых других, архив Митрохина был козырным тузом в колоде, который следовало разыграть в долгой игре против русских — игре, начавшейся задолго до их рождения и которая продолжится еще долго после их ухода. Разыграть эту карту означало опубликовать как можно большую часть архива. Этого хотел и сам Митрохин — открыть миру правду. Не только МИ-5, но и другие службы высказывали массу опасений по поводу публикации. И все же это было именно то, что ему пообещали. Но как это осуществить?

Тайну исчезновения архивиста пока еще кое-как удавалось хранить. Случались единичные утечки со стороны партнеров, которым передали некоторые подробности. В декабре 1996 года один немецкий журнал сообщил, что бывший сотрудник КГБ бежал, прихватив с собой имена сотен шпионов. Москва отмахнулась от этого, назвав чепухой. «Сотни людей! Такого просто не бывает! — отреагировал представитель СВР, преемницы КГБ. — Любой перебежчик мог выдать имена одного, двух, от силы трех агентов, но никак не сотен!» Наследники КГБ, похоже, даже не подозревали, что его нет. Эта часть плана, судя по всему, сработала. СВР — новое название Первого главного управления — на протяжении большей части 1990-х годов пыталась смыть с себя пятна прошлого. Она выпускала собственные исторические труды и даже сотрудничала с западными историками, публикуя отдельные документы. Это позволяло ей смещать фокус на шпионские дуэли времен холодной войны и выпячивать свои успехи. О титанических усилиях по подавлению инакомыслия не упоминалось вовсе. Именно эти факты Митрохин твердо намеревался предать огласке и бросить им вызов. Он верил, что только полный расчет с прошлым откроет дорогу очистительной волне, которая должна была прокатиться по его родине. Но если целью Митрохина было достучаться до российской аудитории и пролить свет на репрессивную роль КГБ, то теперь его архив вместо этого направлялся к западному читателю. Это стало одной из причин растущего напряжения.

Главным приоритетом для Митрохина всегда оставалась публикация его архива. Правительство согласилось на это, но хотело контролировать процесс. Простая публикация сырых архивных материалов вызвала бы сильную головную боль во многих странах и ведомствах. Люди по всему миру — в том числе весьма видные и влиятельные фигуры — оказались бы названы агентами или контактами КГБ. Некоторые стали бы оспаривать эти факты. А учитывая, что офицеры КГБ порой преувеличивали значимость своих связей, и к тому же у британцев на руках были лишь выписки Митрохина, а не оригинальные личные дела, риск того, что эти сведения подвергнутся сомнению, был чрезвычайно высок. Поэтому требовался четко выстроенный процесс.

Патриарх британской историографии спецслужб, профессор Кембриджского университета Кристофер Эндрю, вошел в штаб-квартиру МИ-6 в Воксхолл-Кросс 17 октября 1995 года. Его считали надежным человеком, на которого можно положиться; ранее он уже работал над деликатными проектами, включая книги о КГБ совместно с Олегом Гордиевским. Его посвятили в тайну архива. Несколько недель спустя ему позволили лично взглянуть на это сокровище. «От его масштаба и секретности у меня перехватило дыхание». Следующие три года они с Митрохиным тайно трудились над книгой. Правительственная рабочая группа курировала этот процесс, главным образом для того, чтобы исключить определенные категории информации. Эндрю должен был выступать в роли редактора, что позволяло МИ-6 сохранять контроль над тем, что в итоге увидит свет.

Но отношения Митрохина с профессором Эндрю и МИ-6 разладились. Митрохин хотел, чтобы все было опубликовано в первозданном виде. Он ожидал, что Эндрю выступит лишь в роли редактора, а не соавтора. Эндрю же считал, что заметкам Митрохина необходимы исторический контекст и анализ. Позже он отмечал, что здесь прослеживалась параллель с КГБ, где работал Митрохин. Исторически сложилось так, что советское ведомство практически не занималось оценкой или анализом собранных разведданных. Вместо этого необработанные донесения ложились напрямую на стол лидерам страны, таким как Сталин. Это контрастировало с практикой таких организаций, как ЦРУ, где сырые разведданные дорабатывались экспертами до аналитического продукта. Митрохин не видел необходимости в пояснениях или анализе своих заметок. Он верил, что вся правда заключается в его файлах, и просто хотел, чтобы мир увидел ее без прикрас и комментариев. Однако Эндрю и другие полагали, что простому читателю будет трудно это воспринять и осмыслить.

Со временем Эндрю пришел к выводу, что ни личность Митрохина, ни его труд невозможно понять с точки зрения западных стандартов. В нем было что-то глубоко русское, иное. Несмотря на все трудности, он сохранял глубокое уважение к архивисту. «Лишь ничтожное меньшинство трудных людей — герои. Но поразительно большая доля героев — люди действительно трудные, — говорил Эндрю. — Митрохин — действительно трудный человек. Но при этом он — герой».

С годами Митрохин становился все более беспокойным. Он говорил знакомым, что не сможет довести до конца то, что задумал. Одной из проблем была затянувшаяся публикация — МИ-6 пыталась решить, что можно или нужно включить в книгу, а он переживал, что это ослабит эффект. Он также озвучивал опасения по поводу некоего заговора с целью лишить его контроля над собственными материалами. Поначалу архив хранился в канцелярии МИ-6, к которой у него не было доступа. Он чувствовал себя изолированным и мрачно рассуждал о некоей «мафии», плетущей против него заговор. Он даже поговаривал о том, чтобы привлечь юристов и остановить публикацию. Разгорелся спор о том, кому именно принадлежат авторские права на эти записи. Один из разведчиков счел за лучшее не напоминать, что наибольшие права на них, скорее всего, имел КГБ — пусть даже комитет вряд ли стал бы заявлять о них.

Гнев Митрохина порой вырывался наружу. «Знаешь, они относятся к нам как к муравьям», — со злостью в голосе сказал он одному британскому другу, делая жест, будто давит этих муравьев каблуком. Во время одной из яростных ссор он начал кричать, что его предали и что это больше не его книга. От него отделывались обещаниями денег, «как от русской обезьяны». Он рисковал жизнью — и, как он в сердцах выразился, «жизнями своих калек» — чтобы рассказать миру правду. Но, как он утверждал, «правду украли».

Если те, кто продвигал публикацию, стремились представить материал контролируемо и без лишней сенсационности, то их ждал провал. По мере приближения даты публикации — 20 сентября 1999 года — в МИ-5 ознакомились с черновиком и поняли, что у них проблемы. Дело было в Мелите Норвуд. В самый последний момент они наконец спросили своих юристов, можно ли привлечь ее к судебной ответственности, но получили ответ, что уже слишком поздно. По какой-то загадочной причине было сочтено, что не стоит даже опрашивать ее ради сбора разведданных, чтобы выяснить, что ей известно.

Это означало, что первым, кто появился на пороге дома пожилой женщины на юге Лондона, был не сотрудник МИ-5, а журналист Би-би-си. В апреле 1999 года черновик книги передали Дэвиду Роузу, который в то время работал над крупным документальным фильмом о шпионаже. Он быстро установил, что Агент ХОЛА — это Мелита Норвуд. Выход документального фильма Би-би-си был приурочен к публикации книги, и власти впали в панику. Правительственная рабочая группа оказалась в затруднительном положении, поскольку Малкольм Рифкинд в бытность свою министром иностранных дел постановил, что имена людей, работавших на КГБ, не должны предаваться огласке, если они не были осуждены или не дали на то своего согласия. Теперь же из-за фильма Би-би-си для Норвуд, возможно, пришлось бы сделать исключение. Однако власти опасались судебных исков, если не смогут доказать утверждения, содержащиеся в книге. Поговаривали даже, что еще не опубликованную книгу придется пустить под нож. Роуз планировал поговорить с ней в лоб, и от того, что она скажет, зависело очень многое. Требовалось признание — пусть даже сделанное журналисту, а не офицеру МИ-5. Роуз позвонил ей и сказал, что им нужно поговорить о тайне, которая вот-вот раскроется. Она согласилась, и в августе он постучал в ее дверь на тихой пригородной улочке. При себе у него была скрытая камера, чтобы зафиксировать ее слова. К его огромному удивлению, пожилая женщина, которая выглядела как самая настоящая бабушка в свежей белой блузке и фиолетовом кардигане, пригласила его войти и присела за стол. А затем без лишних расспросов призналась в работе на КГБ. Казалось, она даже гордилась этим. Сожалела ли она о содеянном? Нет, позже она заявила: «Я бы снова сделала все то же самое».

Между Би-би-си и газетой «Таймс», которая публиковала книгу частями, началась гонка за право первыми рассказать историю Норвуд. Желание продать побольше книг и произвести фурор затмило первоначальную идею трезвого и серьезного взгляда на историю КГБ. Результатом стали сенсационные заголовки о бабушке, передававшей секреты врагу, особенно примечателен был: «Шпион, пришедший из кооператива» — намек на магазин, где Норвуд делала покупки. «Я думала, мне все сошло с рук», — сказала она. Пресса сосредоточилась на том, почему Норвуд не привлеки к суду, а не на самом архиве. Тем временем министры, включая министра внутренних дел Джека Стро, были в ярости: их застали врасплох, к тому же они получили недостоверную информацию об огласке имен и характере прошлых расследований в отношении пожилой женщины. Внимание общества переключилось на неспособность Великобритании судить шпионов, а не на преступления КГБ, каталогизации которых Митрохин посвятил жизнь.

В США на первые полосы газет попали сообщения о планах КГБ по организации диверсий. Это вновь сместило фокус внимания на промахи западных правительств, а не на действия Советского Союза. На основе информации Митрохина в Европе уже находили заминированные тайники. Один из них, в Швейцарии, взорвался, когда на него направили струю из пожарного рукава. «А как насчет объектов в Соединенных Штатах?» — потребовал ответа один из конгрессменов на слушаниях, заявив, что, по сведениям ФБР, подобные тайники могут находиться в Миннесоте, Монтане, Техасе, Нью-Йорке и Калифорнии. Он предположил, что там могло быть спрятано оружие — даже оружие массового поражения. Почему ничего не было предпринято, ведь ФБР знало об информации Митрохина уже семь лет? Уж не боится ли администрация идти на конфронтацию с Россией сейчас — звучали вопросы. В Белом доме буквально стояли на ушах, вспоминали сотрудники ФБР. В региональные отделения полетели срочные указания на всякий случай перепроверить все известные места закладки. Тем не менее Бюро в секретном порядке сообщило региональным отделениям: судя по уликам, русские лишь проводили рекогносцировку мест в США, а не вели более практическую подготовку, какая наблюдалась в Европе.

Сам Митрохин согласился дать интервью в рамках рекламной кампании книги. Он был человеком скрытным и использовал грим для маскировки. Он по-прежнему боялся, что бывшие коллеги придут его убить. Он казался зажатым, нервным и застенчивым и отказывался отвечать на вопросы о своих мотивах. Потребовалось немало уговоров, чтобы он наконец уступил и разрешил включить в книгу свое настоящее имя и биографические данные. Свою личную историю он считал несущественной. Он был лишь гонцом. Настоящая история крылась в его документах. Одному из бравших интервью журналистов показалось, что Митрохин говорит как ветхозаветный пророк — его глаза горели неистовым огнем, когда он цитировал Библию. Он пытался донести мысль, что великое зло должно быть разоблачено. Но у него было и еще одно предупреждение. О том, что опасность никуда не делась. «Они все еще там. Это те же люди, те же организации, те же цели, — объяснял он. — Если мы шагнем в следующий век, так ничего и не вынеся из предыдущего, мы окажемся в опасности. Наша задача — рассказать о том, что произошло». Именно этот посыл он и хотел донести до мира.

Но слушал ли его кто-нибудь? Главное стремление Митрохина наталкивалось на препятствия. Читательская аудитория, о которой он всегда мечтал, была не на Западе, а в России. Именно русские люди должны были узнать правду. Но его труд не собирались публиковать на родине. К тому же внимание — по указанию МИ-6 — было сосредоточено на шпионаже Первого главного управления КГБ против Запада, а не на его роли в поддержке репрессий и преследовании диссидентов внутри страны.

Для Москвы выход книги стал полной неожиданностью. Оценить масштаб ущерба практически невозможно, когда имеешь дело с человеком, который десятилетиями имел доступ к секретным архивам ведомства, и когда нет никакой возможности узнать, сколько именно он унес. При худшем сценарии раскрытыми могли оказаться почти все операции, все агенты — и даже все нелегалы — вплоть до 1984 года. Кого-то из них МИ-6 или ЦРУ могли перевербовать. В Ясеневе это восприняли как сокрушительный удар. Там попытаются преуменьшить значение архива, оспаривая уровень доступа Митрохина и даже используя перебежчиков для его дискредитации — утверждая, будто Митрохина на самом деле использовали сами спецслужбы, чтобы «слить» сведения об агентах в рамках зачистки рядов. Но сама книга так и не дошла до российского читателя.

Интерес угас, в том числе и на Западе. Холодная война закончилась восемь лет назад и уже казалась далеким прошлым. Возможно, у публики и сохранялся неослабевающий интерес к отдельным шпионам и их мотивам, особенно если это были престарелые бабушки или члены Кембриджской пятерки. Но стремительно приближалось новое тысячелетие, и все эти лавины подробностей о работе КГБ казались большинству людей не просто избыточными, а неактуальными. В конце концов, Россия изменилась. Она больше не была врагом. КГБ, Компартия, ЧК — все это ушло в прошлое. Ведь так?

Публикация труда всей его жизни должна была стать для Митрохина моментом триумфа. Но этого не произошло. То было время профессионального разочарования и глубокого личного потрясения. Его душевное состояние становилось всё более мрачным. Он по-прежнему оставался близок с Робертом, офицером, который помог ему бежать. Как два русских человека, оставивших свою страну позади, они сблизились на почве обоюдной ненависти к своим бывшим хозяевам в Москве. Роберт видел, что Митрохин истощен. Он опасался, что архивист теряет контроль над собой, и предупредил об этом коллег из МИ-6. Дело было не только в спорах из-за содержания книги и трудностях публичных выступлений. Было и кое-что более личное.

Нина сумела справиться с шоком от того, что вся ее жизнь перевернулась, а саму ее внезапно вырвали из круга друзей и увезли на Запад. До отъезда супруги не говорили о политике, не обсуждали они его работу и теперь, но их союз выстоял. В своей новой лондонской жизни она завела нескольких друзей и читала книги по искусству. Супруги вместе путешествовали по Великобритании и за ее пределами. Но затем она заболела. Поначалу она надеялась, что эта боль — всего лишь артрит. Но затем выяснилось, что это агрессивная форма болезни двигательного нейрона — отголосок недуга ее сына и, возможно, признак генетической предрасположенности. Будучи врачом, она прекрасно понимала, что это значит, и держалась так мужественно, как только могла. Но ее состояние стремительно ухудшалось. Те, кто брал интервью у Митрохина летом 1999 года, не знали, что одна из причин, почему он казался таким отрешенным, крылась в том, что по ночам накануне этих бесед жена будила его и умоляла положить конец ее страданиям. Но при этом она напоминала ему, что они оба в долгу перед МИ-6 и он должен довести дело с книгой до конца. В сентябре 1999 года, когда книга увидела свет, Нине оставалось жить всего несколько недель. И так же, как жизненный путь Митрохина делал очередной крутой поворот, его родина переживала собственную трансформацию.