В 1967 году представился еще один шанс поехать за границу. Митрохина направили в Восточную Германию, и эта командировка пришлась на время глубоких перемен как для него самого, так и для всего советского блока. Его новым домом стал Карлсхорст — неприступная крепость, где располагался штаб советских войск и крупнейшая база КГБ за пределами Советского Союза.

Это был обнесенный забором и усиленно охраняемый комплекс обветшалых серо-зеленых зданий. В его мрачных коридорах трудились около 400 сотрудников советской разведки. База представляла собой миниатюрную копию центрального аппарата КГБ в Москве с десятками различных отделов. Некоторые из них поддерживали связь с высокоэффективными спецслужбами ГДР, включая ее внешнюю разведку во главе с Маркусом Вольфом — человеком настолько неуловимым, что на Западе его называли «человеком без лица». Также на базе дислоцировались крупные подразделения КГБ, занимавшиеся контрразведкой: они следили за тем, чтобы никто из военнослужащих Советской армии в Восточной Германии не бежал на Запад. Для этого требовалась целая армия осведомителей в войсках. Другие группы КГБ занимались «специальными операциями». За несколько лет до этого Карлсхорст служил плацдармом для убийц из КГБ, вооруженных специальным замаскированным оружием, распылявшим цианид на цель. В лесу неподалеку от базы это оружие испытали на привязанной к дереву собаке, забившейся в судорогах.

В Карлсхорсте также кипела работа сотрудников родного для Митрохина Первого главного управления, которые проводили операции как против ФРГ, так и против Запада в целом. КГБ вербовал местных жителей для поездок на Запад и сбора разведданных. Они также пытались склонить к сотрудничеству западных немцев, посещавших Восток. Все их имена заносились в картотеку, чтобы проверить наличие родственников и выяснить, можно ли их скомпрометировать с помощью денег, секса или давления. Отношения с Западом, казалось, начали немного теплеть, и инструкции предписывали КГБ воспользоваться этим для вербовки еще большего числа агентов.

Если бы в сентябре 1968 года Митрохин заглянул в одну из комнат, он обнаружил бы там капрала Королевских ВВС Великобритании, которого сотрудники КГБ обучали скрытной радиосвязи и фотосъемке на миниатюрную камеру «Минокс». Его звали Джеффри Прайм, и в скором времени он должен был поступить на службу в Центр правительственной связи Великобритании (GCHQ), где ему предстояло долгие годы шпионить на своих советских хозяев. Дальше по коридору он обнаружил бы других офицеров, подыскивавших реальных людей, чьи личности можно было бы украсть — это позволяло штатным специалистам по подделке документов в Карлсхорсте изготавливать новые документы для нелегалов глубокого внедрения.

Вскоре после отъезда Митрохина в один из таких кабинетов привели молодого восточного немца, только что начавшего преподавать в вузе. Его познакомили с невысоким сотрудником КГБ, который после пятиминутной лекции о классовой борьбе задал главный вопрос: «Ты в деле или нет?» Заманчивое предложение для убежденного марксиста заключалось в том, чтобы отправиться на Запад в качестве нелегала. Ему должны были присвоить личность десятилетнего мальчика по имени Джек Барски, умершего в сентябре 1955 года. После еще пяти лет подготовки его планировали забросить в США. Лишь единицы знали бы его настоящее имя. Однако через два десятилетия после того, как тот переступил порог Карлсхорста, Митрохин предрешит его судьбу.

Служба в Берлине для офицера КГБ считалась завидным назначением. Здесь были и пьяные вечеринки, и возможность раздобыть западные товары — скажем, шубу для подруги или любовницы. Но такая жизнь была не для Митрохина. Хотя свободное время он мог проводить за охотой и рыбалкой за городом, его служебная деятельность на протяжении всей четырехлетней командировки по-прежнему ограничивалась архивами.

В то время как его карьера зашла в тупик, карьера его жены пошла в гору. Нина работала врачом и уверенно шла к тому, чтобы стать ведущим ученым-отоларингологом. (В СССР тогда ходил анекдот про человека, который приходит в поликлинику и говорит, что ему нужен врач «ухо-глаз». «У нас такого нет, — объясняет регистратор, — только окулист или лор». — «Нет, мне нужен именно "ухо-глаз", — настаивает мужчина, — потому что я постоянно слышу одно, а вижу совсем другое».) Но в Восточной Германии их с Ниной жизнь всё больше подчинялась заботам об их единственном ребенке. Владимир родился 13 ноября 1953 года. Поначалу всё казалось благополучным. Но в последующие годы стало ясно, что с мальчиком что-то не так. Сначала это были мелочи. Он двигался не так, как другие дети. Его мелкая моторика была слегка нарушена. Сначала всё было не так страшно, но со временем его состояние постепенно ухудшалось. Несмотря на профессию Нины и доступ к лучшим медицинским консультациям, поставить точный диагноз так и не удавалось. Это не было похоже на болезнь двигательного нейрона или другие очевидные заболевания, известные врачам. Казалось, никто не в силах помочь. Сам Митрохин пытался добиться от начальства содействия в поиске более эффективного лечения для сына. Но в КГБ на его просьбы раз за разом отвечали отказом. Желание разгадать тайну болезни сына во многом определило дальнейший путь Митрохина. На этот путь его подтолкнул и гнев из-за отсутствия поддержки со стороны ведомства — хотя сам он никогда бы в этом не признался. Когда впоследствии его пытались расспросить о причинах его поступка, он всегда предпочитал говорить об идеологических, а не о личных мотивах своего выбора — что весьма характерно для людей, решившихся на подобный шаг. Но Владимир всегда оставался в центре всего, что он делал. Впрочем, другой, более политический аспект его мотивации также проявился отчетливее именно во время его службы в Восточной Германии.

Именно во время службы в Карлсхорсте Митрохин стал свидетелем событий, которые послужили важнейшим мостом от его личного, скрытого инакомыслия к новой жизни, полной риска и смертельно опасных тайн. Митрохин мечтал о более открытой форме коммунистической системы. И в 1968 году он из Германии наблюдал за тем, как реформаторы в Чехословакии, казалось, строили именно такое будущее. Эти события вошли в историю под названием «Пражская весна» и обещали «социализм с человеческим лицом» — большую свободу самовыражения и менее жесткий контроль со стороны государства. Это был момент глубокой надежды и оптимизма для многих в коммунистическом мире, в том числе и для Митрохина. Казалось, это давало шанс на то, что мечта о социализме все же может быть осуществлена, но в рамках более либеральной и открытой системы.

В Чехословакии, казалось, расцветала новая атмосфера открытости: студенты и писатели начали открыто обсуждать политические идеи, а пресса больше не боялась открыто заявлять о сдерживаемой годами жажде большей свободы. Но Митрохин, внимательно следивший за развитием событий, видел, как коллеги по его собственной службе делают всё, чтобы подорвать эту мечту. Один офицер КГБ из отдела «специальных задач» — подразделения, отвечавшего за диверсии и убийства, — вернувшись в Карлсхорст, намекнул Митрохину, что только что оборудовал тайник с американским и немецким оружием. Впоследствии это оружие должны были «обнаружить», чтобы заявить, будто реформаторы сотрудничают с Западом и готовят вооруженное восстание. В КГБ подготовили проект статьи для прессы, стремясь представить «Пражскую весну» как заговор западных спецслужб.

Позже Митрохин узнает новые подробности, которые только подогреют его ненависть к КГБ. В делах особой важности, касающихся нелегальной разведки, он прочтет, что за первые два месяца после начала «Пражской весны» КГБ забросил в Чехословакию не менее пятнадцати нелегалов. Эти операции под кодовым наименованием «Прогресс» преследовали цель внедриться в реформаторское движение и дискредитировать его: нелегалы выдавали себя за западных журналистов или туристов, чтобы получить доступ к реформаторам. Для Митрохина это свидетельствовало о многом, когда речь заходила о Первом главном управлении КГБ. Самая масштабная краткосрочная заброска нелегалов была направлена не против Запада, а против союзника по советскому блоку. Борьба с подрывной деятельностью и идеологическими диверсиями становилась главным приоритетом, и эти заброски по линии «Прогресса» вскоре охватили весь соцлагерь и даже сам Советский Союз. Приоритетом элитного Первого главного управления, судя по всему, был вовсе не шпионаж, а подавление инакомыслия.

Одному из нелегалов, заброшенных в Прагу под оперативным псевдонимом «Громов», поручили похитить профессора — одного из лидеров «Пражской весны». Эта операция провалилась, а сам офицер КГБ несколько лет спустя умер от алкоголизма. Его звали Василий Гордиевский. Его младший брат, Олег, тоже служил в КГБ. Олег с ужасом наблюдал за происходящим с «Пражской весной», что и привело его к окончательному разрыву с советской системой и решению попытаться предложить свои услуги западным спецслужбам. На Митрохина эти события оказали не менее сильное влияние, однако в то время он был еще не готов — или не имел возможности — пойти на столь решительный и опасный шаг.

К августу 1968 года терпение Москвы лопнуло. Мечта о свободе была раздавлена гусеницами танков Красной армии, вошедшей в Прагу. Никаких реформ не будет, понял тогда Митрохин. Просто сапог, наступающий на человеческое лицо. Именно это означало появление танков на пражских улицах.

Вскоре после этого в Карлсхорст приехал Юрий Андропов, возглавивший КГБ годом ранее. Он выступил перед собравшимся личным составом, среди которого был и Митрохин, и объяснил, что военное вмешательство было жизненно необходимо для предотвращения распространения нестабильности. Для многих в странах Восточного блока, в самом Советском Союзе и даже внутри КГБ этот момент стал поворотным. Больше невозможно было тешить себя иллюзиями, будто реформаторам позволят изменить систему. Противостоящие им силы были слишком могущественны.

Что действительно беспокоило КГБ после событий в Праге, так это признаки распространения опасной идеологии внутри самого СССР. После того как Красная армия вошла в Чехословакию, на Красной площади, в самом сердце Москвы, произошло нечто беспрецедентное: там состоялась акция протеста.

Моргни — и всё пропустишь. 25 августа, незадолго до полудня, восемь молодых людей собрались в Москве у Лобного места, где когда-то казнили царских врагов. Как только куранты пробили полдень, протестующие развернули самодельные транспаранты. «Да здравствует свободная и независимая Чехословакия!» — гласил один. «Позор оккупантам!» — было написано на другом. Одна из участниц, поэтесса, достала чехословацкий флаг из-под своего трехмесячного ребенка в коляске. Буквально через мгновение налетели сотрудники КГБ и задержали их, сильно избив одних и выбив зубы другим. На этом все закончилось. Пусть эта акция и была скоротечной, её участники стали частью небольшого, но влиятельного движения, зарождавшегося в бурные дни вокруг Пражской весны.

Хотя внешне Россия казалась монотонной, под этим фасадом скрывалась сложная, насыщенная жизнь. Приезжему с Запада она могла показаться серым, безликим, бесклассовым обществом, где всё находилось под полным контролем. Но этим всё не исчерпывалось, и в то время горстка смельчаков пыталась нащупать границы дозволенного и понять, как далеко они могут зайти. В общественных местах нужно было тщательно следить за своими словами. Каждый знал, что кругом полно информаторов. Но наедине анекдоты о суровой реальности были обычным делом — средством выпустить пар, а заодно и способом лавировать внутри системы. Приходилось вырабатывать особое чутье. Кому можно доверять? Можно ли было с пришедшими на ужин друзьями говорить о политике или травить анекдоты? Ошибиться было опасно. И перед каждым стоял выбор: на какие компромиссы идти, в какой мере перестраховываться и как далеко можно зайти, испытывая систему на прочность. Но теперь впервые некоторые люди рискнули открыто говорить о системе и ставить под сомнение принципы её работы. Те, кого арестовали на Красной площади, были частью движения, чье самое мощное проявление было близко и понятно Митрохину — простая фиксация правды.

В апреле 1968 года появился анонимный бюллетень под названием «Хроника текущих событий». На протяжении последующих полутора десятилетий он спокойно, без пафоса и преувеличений, фиксировал злоупотребления властью, подробно описывая аресты и политические процессы, направленные против тех, кто бросал вызов государству. Это был самиздат, первоначальный небольшой тираж которого — «нулевое поколение» документов или книг — распространялся из рук в руки, а затем перепечатывался и копировался получателями для передачи следующим читателям, что создавало цепочку, способную разнести запрещенные цензурой материалы по всей стране. На обложке «Хроники» приводилась цитата из 19-й статьи Всеобщей декларации прав человека 1948 года, гарантировавшей свободу выражения мнений. Первый выпуск открывался сообщением о четырех студентах, двое из которых учились в Историко-архивном институте — том самом, в котором за много лет до этого учился сам Митрохин. Все четверо были арестованы в январе предыдущего года и провели год в следственном изоляторе КГБ «Лефортово», после чего предстали перед судом по обвинению в распространении «антисоветской пропаганды» в виде стихов. «Хроника» рассказывала о том, как родственники отчаянно пытались добиться допуска в зал заседаний лишь для того, чтобы увидеть, как троих мужчин и одну женщину отправляют в лагеря.

«Хроника» и правозащитное движение в более широком смысле стали костью в горле советского государства, обнажая истинную суть его деклараций о высоких принципах и правах граждан. И именно подобные истории — рассказы о мужественных людях, записанные и распространяемые другими смельчаками, — окажут глубокое влияние на Митрохина.

Что нужно для того, чтобы сопротивляться? Система была устроена так, чтобы изолировать людей и лишить их возможности доверять кому-либо еще — ведь даже самый близкий друг мог оказаться доносчиком. Чтобы сделать шаг из этой ментальной тюрьмы в опасный мир инакомыслия, требовалась вера в то, что ты не одинок. Эти диссиденты стремились донести свое слово до людей. И именно они вдохновляли Митрохина, пока он находился за границей.

Из Восточной Германии он пристально следил за событиями в Праге и на родине, в Советском Союзе, — как по служебным делам, так и тайком. Настройка радиоприемника на Всемирную службу Би-би-си сама по себе была актом инакомыслия. Каждый раз, когда сигнал пропадал из-за глушения, приходилось крутить ручку настройки. Эти прорывавшиеся сквозь глушение обрывки будоражили что-то в одинокой душе Митрохина, ведь они приносили ему вести о том, что где-то есть люди, несогласные с тем, что творят с их страной. Диссиденты вдохновляли его не только своим героизмом; «Хроника текущих событий» служила для него примером того, что можно сделать, детально описывая публичные проявления деятельности КГБ.

Архивариус знал, что он лишен той смелости, которой обладали писатели-диссиденты. Но благодаря своей работе он имел то, чего у них не было, — доступ к внутренним механизмам самого чудовища. И он стал задумываться: может быть, однажды он сможет создать собственную хронику — свою летопись деяний КГБ? Такой труд не мог распространяться через самиздат из рук в руки. С учетом содержавшихся там тайн это было слишком рискованно. Скорее, это должно было оставаться тайной, наследием для будущих поколений. Это была бы правда, куда более мощная, чем в «Хронике», которая, в конце концов, отражала лишь внешние проявления деятельности монстра, а не его истинное нутро.

Для Митрохина не существовало друзей, с которыми он мог бы поделиться своим инакомыслием или хотя бы пошутить. Даже в собственной семье он не мог открыться. Он не мог говорить о политике или своих растущих сомнениях с Ниной. Она была успешной советской гражданкой. Открыться ей означало заставить её делать выбор и поставить под удар её саму — и весь их брак. К тому же нужно было думать о Владимире. Ради него следовало соблюдать предельную осторожность. Родители души в нем не чаяли, и его нужно было оберегать. Они знали, что врачи и медицинское обслуживание в Восточной Германии были лучше, чем в СССР. Но по мере того как их пребывание там подходило к концу, их тревога за сына росла. К тому же казалось, что КГБ мало чем может или хочет помочь, что лишь усиливало в Митрохине чувство разочарования и даже глубокой обиды. Но этот гнев он держал глубоко внутри.

Все это определило его путь, но если Митрохину и суждено было стать диссидентом, то лишь тайным. Но, по крайней мере, теперь он знал, что где-то есть и другие.

«Я был одиночкой, — вспоминал он позже, — но теперь я знал, что я не одинок».

Пражские события и их последствия стали тем моментом, когда в сознании Василия Митрохина окончательно оформился образ врага, как и решимость противостоять ему. «ЧК касалась всего», — говорил Митрохин. Она пронизывала все сферы жизни. Но её истинный облик оставался по большей части невидимым. «Видна лишь верхушка чудовища, когда оно начинает проступать из тьмы». Теперь же, когда он готовился к возвращению в СССР, образ этого зверя становился для него всё отчетливее.