У двух сотрудников МИ-6 теперь, по крайней мере, было имя человека, сидевшего напротив них в посольстве. Его можно было прогнать по картотекам в Сенчури-хаус, чтобы проверить, нет ли там каких-либо упоминаний. Он также предоставил им дополнительные доказательства. Человек, назвавшийся Василием Митрохиным, передал свое пенсионное удостоверение, паспорт и партийный билет. Это было хорошим знаком. Пусть он говорил и немного, но это позволяло им точно установить его личность.

Затем Джеймс признался, что должен сделать нечто, выглядящее довольно странно для конспиративной встречи. Он сказал старику, что хочет его сфотографировать. На однотонном фоне старик бесстрастно смотрел в объектив камеры. Снимок напоминал фото из полицейского досье. Он мог пригодиться для проверок, а возможно, и в качестве рычага давления.

Но оставались и более важные вопросы, на которые требовалось получить ответы. Они были стандартными для любого инициативника. Что именно знал этот человек и откуда? Почему он заговорил именно сейчас? И чего он хотел взамен?

Сотрудникам МИ-6 требовалось прояснить один ключевой вопрос, чтобы оценить его надежность, — вопрос доступа. Чтобы убедиться, что предлагаемая информация подлинная, им нужно было понять, как она оказалась у него в руках. Как он вообще попал на работу в КГБ?

Именно от этих вопросов зависело, воспримут ли старика всерьез или же бросят на произвол судьбы, как и всех прочих фантазеров. Этот необычный дуэт быстро понял, что получить эти ответы будет непросто. Он казался уклончивым, человеком со странностями.

На протяжении многих лет старик все глубже и глубже уходил в себя. Отчасти это делалось для того, чтобы обезопасить то, чем он занимался, от слежки и осведомителей, которые, как он понимал, окружали его повсюду. Однако он не укрылся и в кругу семьи. Это было слишком опасно и, к сожалению, слишком сложно. Он любил Нину и Владимира, но не делился с ними своей тайной жизнью. Они были ближе друг к другу, чем к нему, и не поняли бы его. Рассказать им свою историю означало подвергнуть слишком большому риску и их, и себя. Да и с Владимиром и без того хватало забот. Поэтому он замкнулся в собственном, все более лихорадочном внутреннем мире, а также в своих записях. Это было единственное место, где он мог укрыться от взора зверя.

Однако теперь, в Вильнюсе, он понимал, что должен открыться. Но насколько? Было так много вещей, которые он не мог объяснить или о которых не хотел говорить. Однако существовал риск, что люди, сидевшие перед ним, не поймут его и сочтут очередным бывшим шпионом, пытающимся выгадать всё, что возможно, для себя или своей семьи либо свести какие-то мелкие счеты. Но сам он себя таким не видел. Он не хотел, чтобы всё сводилось к нему самому. Все дело было в документах. Именно в них — так было всегда.

И тогда он открыл свою сумку. Он достал папку, и вместе с ней наружу хлынул целый мир тайн. Не о нем самом, а о КГБ. То, что скрывалось внутри, вызывало у него ярость. Это была грязь. Самая настоящая грязь. К этому слову он возвращался снова и снова, описывая увиденное. Деградация страны и порабощение народа. КГБ был всего лишь вывеской, очередным названием организации, которая сама по себе являлась выражением чего-то более глубокого — идеологии и мировоззрения, порожденных самыми темными сторонами человеческой природы. В Советском Союзе врагом был не КГБ, а чекизм. Именно с этим он и боролся. Но объяснить это сейчас он еще не мог. Он понимал это потому, что, к своему стыду, сам был частью этой системы. Как он в итоге стал чекистом? Эту историю ему было трудно рассказать даже самому себе, не говоря уже о посторонних. Она требовала признания горькой истины: когда-то он и сам искренне во все это верил.