Когда он сидел с Джеймсом и Робертом в одной из маленьких комнат вильнюсского посольства, разложив на столе пухлые конверты, британские разведчики понимали, что в истории старика по-прежнему остается много загадок. Он действительно казался офицером КГБ, причем довольно странным и несчастным. Но само по себе это никак не объясняло, как ему удалось выкрасть самые сокровенные тайны КГБ и вывезти целые тома материалов о его секретных операциях. Как украсть архив? Теперь, по крайней мере, первая часть ответа прояснялась. Для этого нужно было самому быть архивистом. Однако на данном этапе старик не желал раскрывать, каким образом ему удавалось копировать архивные материалы, — а это был важный вопрос, ведь рядовой сотрудник архива никогда не смог бы делать подобные вещи незамеченным или получить доступ к самым секретным делам. С этой частью его истории придется подождать.

Ни тогда, в апрельском Вильнюсе, ни позже он не хотел полностью рассказывать о том, почему в итоге оказался в архиве. Митрохин лишь вкратце обрисовал свои мотивы, понимая, что пробелы в его рассказе вызовут вопросы. Правда о том, как его сослали в архив, была слишком унизительной, и он боялся, что из-за этого люди станут думать о нем хуже. Он скрыл от двоих британцев, что в архив его привели горечь и разочарование. Он опасался, что если заговорит об этом, его примут за обычного дешевого шпиона, пытающегося прикрыть личные обиды или корысть неким высоким призванием. Он был другим, и сам это знал. Он понимал, что пробелы в его истории очевидны. И они заставят многих задуматься о соотношении личных обид и идеологии в том, что именно толкнуло его на этот шаг. В какой-то степени это не имело значения. Обида из-за того, что им отказали в том, что они считали заслуженным, на протяжении многих лет была движущей силой во многих самых успешных делах.

Вместо этого Митрохин решил сосредоточиться на своей идеологической мотивации. Но он передумал объяснять, что ведет борьбу с чудовищем, боясь, что покажется слишком странным. Вместо этого он предпочел сосредоточить свои объяснения не на облике чудовища целиком, а на отдельных головах твари, с которой столкнулся. Он объяснил британским разведчикам, что хотел нанести вред трем организациям — КГБ, Коммунистической партии и советской элите, известной как номенклатура. Он дал ясно понять, что твердо намерен причинить им как можно больше вреда, вплоть до полного уничтожения. Митрохин не лгал о своей идеологической мотивации. Она стала всепоглощающей. Он ненавидел КГБ и то, что тот сделал с Россией. Больше всего на свете он хотел его уничтожить.

Как тогда, так и в дальнейшем, Митрохин предпочитал говорить о собранных им материалах, а не о собственной истории. Жестом указав на разложенные перед ним десять больших, набитых записями конвертов, он сказал им обоим, что они могут оставить их себе. Потому что у него есть еще. Гораздо больше. Он мог бы привезти эти дополнительные материалы, если бы вернулся в июне. К тому времени у них появится возможность изучить то, что он им уже передал, и понять истинную ценность этих документов.

Он также упомянул, что уже пытался предложить свои материалы американцам. Британцев это не смутило. Большинство перебежчиков первым делом шли к американцам — там было больше денег и больше влияния. В МИ-6 наловчились извлекать выгоду из роли «запасного варианта», часто замечая выгодную возможность там, где американцы от нее отказывались и упускали шанс.

Пришло время Митрохину сосредоточиться на том, чего он хотел взамен. К его первому предложению, с которым он пришел в американское и британское посольства, прилагалось письмо с объяснениями. Оно было подписано псевдонимом Юрасов. Как в письме, так и теперь в разговорах он четко давал понять, что для передачи секретных материалов у него есть два абсолютно твердых условия.

Первым делом, когда он в конце концов решит, что готов покинуть Россию, должны быть предоставлены гарантии убежища не только ему самому, но и членам его семьи. Он упомянул, что у него есть жена, сын и теща. Семья явно была для него важна. Многие перебежчики стремились бежать как раз для того, чтобы избавиться от своих семей, и часто просили забрать с собой любовниц, но Митрохин, судя по всему, был предан своей семье с такой искренней и неистовой силой, которая говорила о чем-то гораздо большем, чем заурядное чувство долга. Потребуется время, чтобы понять, насколько центральное место они занимали во всей его деятельности. Но это затрагивало непростую тему. Что они знали о его работе?

Впрочем, этот вопрос можно было отложить на потом, поскольку ничто не указывало на то, что его отъезд вместе с семьей предстоит в самое ближайшее время. Судя по тому, как он говорил, до этого могли пройти годы. Но он требовал абсолютных гарантий того, что, когда придет время, они все смогут выбраться. Митрохин понимал, что сейчас у него на руках максимум козырей, поэтому настаивал на этом обязательстве, прежде чем оставить конверты или согласиться привезти новые материалы.

Существовало и второе требование. И оно было весьма необычным. Он заявил, что хочет, чтобы его материалы были опубликованы. Он не желал, чтобы их упрятали в секретное хранилище, где над ними корпели бы западные разведчики. Весь смысл его долгого пути, всех тех рисков, которым он подвергал себя на протяжении стольких лет, заключался в том, чтобы поведать миру правду. Это в корне отличало его от обычных фантазеров, торгующих всякой чушью. Те едва ли захотели бы, чтобы их выдуманный бред подвергся публичной проверке. Но это также разительно отличало его и от большинства настоящих шпионов, которые понимали, что по обычным правилам игры полученные материалы следует держать в тайне и использовать в своих интересах. С подобным МИ-6 еще никогда не приходилось сталкиваться. Официально служба еще даже не существовала и уж точно не являлась издательством. Но заставить этого человека отступиться от своего желания было невозможно. «Моя просьба состоит в том, чтобы ни одна строчка, ни одна цифра из моих трудов не была опубликована без моего согласия», — заявил он. Во многих вопросах этот человек казался уклончивым — не в последнюю очередь в том, что касалось деталей его собственной жизни, — но в этом вопросе он был абсолютно тверд.

Британские разведчики быстро поняли, что иметь дело с этим человеком непросто. Он не был из тех, кого можно очаровать или задобрить. В его непреклонности было что-то гранитное.

Время близилось к полудню. Он объяснил, что сегодня в четыре часа дня уезжает на поезде обратно домой и хочет получить ответ на свои требования до отъезда. Причем не от них лично, а от их начальства. Времени было в обрез. Получить ответ из Лондона так быстро было крайне непросто. Они договорились встретиться снова в 15:15 в обнесенном стеной дворе соседней церкви, чтобы объявить ему решение.

Роберт и Джеймс сомневались, что успеют получить ответ вовремя, но все же быстро набросали телеграмму, которую их шифровальщик мог закодировать и отправить. К полудню она ушла. Они сообщили в Центр, что на первый взгляд материалы кажутся подлинными — более того, первоклассными. И это была не разовая сделка, а обещание куда более богатого улова в будущем. Напарники сошлись во мнении, что этот человек действительно тот, за кого себя выдает, но, чтобы удержать его в игре, им требовался быстрый ответ из Центра на его условия.

Джеймс понимал, что процесс оценки того, стоит ли принимать потенциального перебежчика, — дело небыстрое. Обычно для этого требовалось заседание или, как минимум, телефонное совещание членов по защищенной линии так называемого «подкомитета по перебежчикам». В него входили представители МИ-6, Министерства иностранных дел, МИ-5 и других ведомств, которые коллективно решали, можно ли сделать человеку официальное предложение. Это решение принималось на основе того, насколько ценными были предлагаемые материалы, в сопоставлении с грядущими расходами. Как только человека брали под опеку, это становилось обязательством на всю жизнь. Разумеется, брать под опеку всех подряд, кто к ним обращался, никто не собирался, особенно теперь. Скряги из Казначейства этого бы ни за что не допустили. Учитывая, как проходили такие заседания, достаточно было всего лишь чьего-то одного возражения, чтобы весь процесс зашел в тупик.

К его удивлению, ответ пришел. В нем говорилось, что Джеймс уполномочен сообщить Митрохину, что Великобритания, «вероятно», примет его. Джеймс и Роберт переглянулись и рассмеялись. В этой игре слово «вероятно» ничего не гарантировало. Возможно, никто никуда так и не звонил, и в Центре просто пытались и рыбку съесть, и в воду не лезть? Напарники понимали, что оказались в деликатной ситуации. И они решили сделать то, что умели лучше всего: слегка покривить душой. Они договорились сказать Митрохину, что Великобритания действительно примет его семью, когда придет время, и попросту опустить слово «вероятно». В этом был определенный риск. Если они ошиблись насчет его надежности, у них были бы крупные неприятности с Центром за то, что они без разрешения дали твердое обещание. А если бы Лондон в итоге ответил отказом после того, как они пообещали помочь выбраться, они бы жестоко его подвели. Но работа разведчика всегда сопряжена с риском. А порой и с умением дозировать правду. И напарники знали в этом толк. И вот, в тени церкви, они сообщили ему хорошую новость. Сделка состоялась.