Так Соколовы потеряли отца и чуть не стали следующим пунктом в Списке Смерти, который он читал им на ночь монотонным, надрывным голосом, словно древний жрец, взывающий к силам зла. Этот список был для них заклинанием, и от его ежедневного повторения зависело, придёт ли смерть в их маленькую семью или отступит на день-два.

«Время стало пеплом, тонкой дымкой рассеявшись над очерствевшей землёй. Больше нет ни прошлого, ни будущего — лишь безысходность, застывшая и маячившая перед каждым: неумолимая и всегда близкая смерть. Двадцать лет назад Великий Хаос вырвался из преисподней, искалечив мир до неузнаваемости. Теперь каждый день — борьба. Каждая секунда — страстное желание выжить, каждый миг — вызов. Опасность притаилась повсюду: в едва слышном шорохе ветра, в сгустившейся тени у серых развалин, в резком скрипе за спиной.

Семья Садчиковых задохнулась в ядовитой пыли. Они полезли на пепелище, и серый прах неспешно задушил их, осыпая плоть язвами. Урок? — Избегай пепелищ!

Аникины отправились к Кратеру Смерти, считая, что там можно найти нечто ценное, ведь никто туда не ходит, а потому там непременно что-то уцелело. Рак — страшный монстр из прошлого — не оставил им шанса. Урок? — Держись подальше от этих смертельных воронок!

Воровские погибли в ледяной ловушке Рыбы. Весенний лёд предательски раскололся, и их унесло в ледяное чрево водохранилища. Урок? — Не доверяй весеннему льду!

Федуловы пропали, пытаясь добыть мясо крылатого ящера — зверя из самых жутких ночных кошмаров. Урок? — На такого зверя ходят только толпой, несколькими семьями!

Соломины умерли от голода. Урок? — Не брезгуй мясом отроди, даже если оно кажется проклятым!

Фроловы замёрзли насмерть, обнимая друг друга в попытке согреться. Урок? — Используй шкуры отроди, чтобы не окоченеть!

Козловы испытали на себе жестокость и ложь нефтяников из Ярославля. Детей увезли в Красном Фургоне, который пугает даже самых храбрых, а мать с отцом убили. Урок? — Не доверяй чужим, не приближайся к проклятому Ярославлю!»

Такие суровые истины отец вбивал в них раз за разом. Именно благодаря этим урокам Вит и Вовк пережили тринадцать лет, где смерть была не врагом, а неизбежным спутником. А те, кто забывал или пренебрегал этими законами, своим легкомыслием пополняли кровавые строки отцовского списка.

Теперь, должно быть, следует дополнить этот список такими словами:

«Соколовы забыли, что у каждой звериной семьи, — клоудера — кроме матери, есть и отец, а потому несчастье постигло отца Вита и Вока, и они остались одни. Урок? Считай клоудер по головам, пока не удостоверишься, что все опасности позади».

Могло показаться, что новое правило не нужно и бессмысленно, раз дети потеряли отца, но Вит так не думал. Теперь это правило было как нельзя актуальней, ведь от семьи ещё осталась ровно половина. И если забыть о правиле, написанном кровью отца, то рано или поздно можно потерять и Вовка, или оставить его полным сиротой…

Раз в год кочующие по выжженным пустошам семьи собирались у мрачных руин Рыбинска. Серое небо, будто натянутое ветхой тканью, нависало над их собраниями, а ветер приносил лютый северный холод. Но люди продолжали идти — туда, где их ждали родственные узы и древний ритуал: обмен «молодой кровью». Повзрослевших юношей и девушек меняли, словно амулеты, чтобы избежать кровосмесительных браков и уменьшить вражду между родами. Этот обряд — напоминание о прошлом, когда ещё верили в традиции и клятвы. Теперь же это был способ выживания.

Кочевники жили охотой, собирательством и редкой торговлей. Рыбаки вылавливали добычу на мёртвой Волге и её проклятом водохранилище, где вода давно утратила нормальную жизнь, превратившись в пристанище речных монстров, и всё ещё хранила свои тайны. Невероятно, но живущих под водой чудовищ тоже можно использовать в пищу, и рыбаки на этом знании выжили.

Девятнадцать лет после Великой Войны были временем относительного спокойствия. Скудный кочевой быт приносил свои плоды — семьи не только выживали, но и постепенно увеличивались в числе.

Когда на горизонте возникала опасность, кочевники и рыбаки объединялись, становясь единой силой. Так было и с нефтяниками из Ярославля, которые однажды попытались захватить земли кочевников, но встретили решительный отпор. С тех пор они появлялись редко, лишь изредка приобретая крепкую кожу и экзотические шкуры, которые с радостью продавали скитальцы по пустошам.

У Соколовых не было матери. Она исчезла в тумане послевоенной безысходности, растворившись ещё до того, как близнецы успели узнать, что такое женская ласка. Виктор, отец семейства, никогда не пытался заполнить эту пустоту. Боль утраты застыла в его сердце, как лёд, который никогда не растает.

На общинных собраниях он говорил суровые вещи, не обращая внимания на неодобрительные взгляды других кочевников:

— Чем черствей душа и тело — тем удачней выживание.

И его слова прописной истиной были для его детей. Видя, как из года в год погибают целые семьи, пополняя Список Смерти, Вит и Вовк больше верили отцу, а не выборным старейшинам, которые из года в год предлагали Виктору любую лишившуюся мужа женщину, лишь бы она оказалась у места и смогла реализовать свою «ещё не полностью реализованную способность к деторождению». Мальчишки на подсознательном уровне не желали принимать в семью новую мать, и отец это понимал и принимал.

Их старый фургон был одновременно домом, крепостью и местом учебы. Близнецы не просто учились выживать — они учились жить по законам пустошей. Готовка, стирка, починка одежды и сбор оружия стали их каждодневной рутиной. Трудно? Да. Но они молчали, видя, как отец с тоской смотрит на чужих женщин.

— Мачеха вам не нужна, — отрезал Виктор. — Поверьте.

И Вит с Вовком верили. И были благодарны. Его слова становились их правилами. Отец учил их быть призраками: незаметными, как ветер, и смертельными, как дикие звери. Он учил их читать повадки животных, выжидать и ловить. Он учил их не просто выживать — он учил побеждать.

Именно поэтому семья Соколовых стала одной из самых уважаемых в землях кочевников. Но каждый их шаг тянул за собой тень — тень смерти, которую Виктор давно принял как неизбежную. Рано или поздно, но их образ жизни привёл бы именно к такому исходу.

Любая охота могла стать последней для него самого. Он чувствовал это каждой клеткой. Но вместо страха была лишь холодная решимость.

— Когда умру — заберёте шкуры, мясо и уйдёте. Оставьте меня, как приманку для хищников, — вбивал он в головы сыновьям. — Пока они будут заниматься мной, вы уйдёте подальше.

Это была его каждодневная мантра. Завет человека, который давно перестал бояться конца. Как можно его бояться, если мир последние двадцать лет только и делал, что забирал людей. Вычёркивал их из уравнения жизни. Безжалостно и бесповоротно. И изобретал для этого всё новые и новые способы: тварей, аномалии, сводил с ума обычных людей…

Мальчишки работали молча, сосредоточенно и безжалостно. Их руки двигались уверенно, словно это был ритуал, многократно отточенный годами. Острыми ножами они снимали плоть с кошачьих туш, разделывали мясо и аккуратно раскладывали его по кожаным сумкам. Ни кусочка не должно пропасть. Потом они медленно подошли к застывшему телу отца и, склонив головы, начали снимать с него одежду. Всё пригодится. Всё должно послужить их выживанию.

Тело Виктора напоминало каменное изваяние, покрытое шрамами — символами боёв, которые он вёл на протяжении всей своей жизни. Его остекленевший взгляд был устремлён в потолок разрушенного ДК, где по потрескавшемуся дереву ползли тени утреннего света.

В воздухе повисла гнетущая тишина. Она давила на мальчишек, словно тяжкий груз, вжимая их в землю. В воздухе звенела лишь одна мысль: они остались одни. Теперь любая ошибка могла стать последней. Некому будет напомнить им о правилах, которые отец вдалбливал в их головы, словно мантру, повторяя каждый день. Список Смерти, придуманный отцом, стал их единственной инструкцией. Планом выживания. Вектором спасения. Направлением в Жизнь…

— Чёрт… — выдохнул Вовк, и его голос дрогнул, словно мальчик вот-вот сорвётся и зарыдает.

— Нет его, — отрезал Вит, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Он не мог позволить себе проявить слабость. Ни дрожи в голосе, ни слезинки на лице.

Тишина вокруг становилась всё плотнее, словно туман, что медленно сочился сквозь выбитые окна разрушенного Дома Культуры, приглушал любые звуки. Где-то за стенами едва слышно раздавались зловещие шорохи. Рыбинск пробуждался — чудовищный, чужой, населённый призраками ушедшей цивилизации и опасными тварями, рождёнными смертью, пришедшей вослед Последней Войне.

Слабые лучи солнца прорезали тяжёлые тучи, бросая на пол странные тени, похожие на когти. Вовк медленно поднял руку — жест был не то молитвенным, не то отчаянным. Его пальцы дрожали, готовые зарыться в спутанные волосы или сомкнуться на собственном горле.

— Не надо, — глухо сказал Вит, осторожно положив руку на плечо брата, едва касаясь его кожи, чтобы не подстегнуть боль. — Он не хотел, чтобы мы распускали нюни. Нам по тринадцать. Год-другой — и мы станем взрослыми. Присоединимся к другим семьям. Смирновы — неплохой вариант. У них растёт Ю… хорошая девчонка. Всё образуется. А он… однажды он забудется. Как Ма.

— Заткнись! — прошипел Вовк, и его плечи затряслись мелкой, нервной дрожью.

В груди что-то лопнуло, будто давно сдерживаемый пузырь боли наконец прорвался наружу. Его дыхание стало хриплым, сдавленным, как у человека, тонущего в ледяной воде.

— Ненавижу…

Вит не остался в долгу.

— Ненавижу тоже!

Он резко толкнул брата, и тот рухнул на колени рядом с телом отца. Но Вовк не пытался подняться. Он лишь всхлипывал, размазывая слёзы по грязным щекам. Их диалог становился всё яростнее, словно схватка двух загнанных в угол зверьков:

— Ты! — прорычал Вит, и в его голосе слышались злоба и усталость. — Из-за тебя нас никто не примет! Никогда! Какой семье нужен истеричный подросток?

— Отстань! — воскликнул Вовк, и его крик эхом отразился в пустом здании. — Ты никогда не любил его! Не любил и Ма!

— Какую Ма? — голос Вита стал холодным и колючим, как осколки льда. — Которую мы никогда не знали? Которой никогда не было рядом?

— Которую мы просто не помним! Это разные вещи!

— И как твоя любовь к призракам поможет нам выжить?

Вит развёл руками, его глаза превратились в узкие щёлочки, полные злости и презрения.

— Не знаю, — прошептал Вовк и, потянувшись к отцу, осторожно прикрыл его веки. Его руки больше не дрожали. — Но поможет…

Вит усмехнулся — коротко, зло.

— Отлично! — процедил он сквозь зубы. — С этого дня ты и твоя дурацкая любовь к мёртвым идёте своим путём. На все четыре стороны!

— А вот и пойду! — Вовк вскочил, всхлипывая и размазывая по щекам грязные потёки от слёз. Его лицо исказилось от злости и боли, но голос дрожал, выдавая отчаяние. — Пойду! Достал уже мной командовать! Всегда доставал!

Он яростно ткнул здоровой рукой в грудь брата. Ладонь ударила неловко, почти комично, но жест был пропитан ненавистью и бессилием. Вторая рука беспомощно висела вдоль тела, обмотанная грязными тряпками.

— Без тебя легче будет!

Вит не отступил. Он лишь сузил глаза и усмехнулся холодно и зло, как хищник, почуявший слабость.

— Клёво! — огрызнулся он. — Давай, валяй! Сейчас потащимся до фургона, найдём любую семью — и сразу разделимся! Мне твои истерики даром не нужны!

Вовк сжал зубы до хруста, но промолчал. Вместо ответа они принялись собирать добычу.

Тяжёлые шкуры убитых кошек, куски свежего мяса и инструменты сложили в кожаные мешки. Груз был слишком велик для двух исхудавших подростков, но никто из них не думал хоть что-то оставить. Ничто в этом мире не было лишним.

Они двигались медленно, будто пробираясь сквозь густое марево воспоминаний. За каждым шагом тянулся шлейф прошлого — отцовская смерть, призраки разрушенного города и навязанные правила выживания.

Когда они вышли на площадь, перед ними предстал Рыбинск — город, который уже не был прежним. Он словно искалеченный, безжизненный, навсегда умерший скелет, тень былого себя. Впереди ждала неизвестность. Позади — лишь мёртвый отец. А вокруг — руины мира, который, казалось, давно сошёл с ума.

Катастрофа обрушилась на Рыбинск, словно неумолимый железный молот, разрушая здания и унося жизни людей. Всё живое было окутано смертоносным радиоактивным саваном.

В первые же дни многие здравомыслящие люди покинули город, спасаясь от невидимого врага. Однако спустя двадцать лет природа, словно жестокий санитар, начала методично очищать отравленную землю дождями и снегами. Лишь несколько зон оставались смертельно опасными — могильники старой технократической цивилизации.

Особенно страшными были места скопления металла. Дороги, покрытые ржавыми скелетами автомобилей, напоминали кладбище механических чудовищ. Их пустые глазницы фар слепо таращились на мир, будто проклиная всех, кто осмеливался приблизиться.

Машиностроительные заводы стояли мрачными исполинами, их фермы и станки покрылись ржой, пылью и плесенью. Когда-то эти сборочные линии создавали машины, а теперь они стали частью мёртвого пейзажа, онемевшими памятниками ушедшей эпохи.

Шлюзы Рыбинского водохранилища и брошенные суда выглядели особенно зловеще. Гигантские ржавые рыбины, вмёрзшие в берега, словно ждали, когда их снова отправят в путь по призрачной реке.

Радиоактивная вода давно стекла в низовья, растворившись где-то в безднах Каспийского моря.

Первыми рискнули вернуться рыбаки. Они начали промысел в мутных водах Волги, в которой больше не отражалось небо. Их сети ловили уродливых существ — рыб с множеством глаз, лишними плавниками и чудовищными пастями. С каждым годом добыча становилась всё страннее.

Кочевники медлили. Они знали, что руины заводов кишат мутировавшей живностью. Собаки с тремя головами охотились стаями, отлавливая заблудившихся людей. Чёрные вороны, разросшиеся до размеров волка, кружили над городом, выжидая, когда можно будет поживиться падалью. А крысы… Крысы стали отдельной угрозой. Они могли разорвать человека за считанные минуты, превратив его в рваные куски плоти и костей.

Рыбинск стал зоной охоты — опасной и смертельной.

Но кое-что стоило риска. Двухметровые караси и трёхглазые окуни стали настоящими деликатесами для кочевников. За такие трофеи можно было выторговать оружие, шкуры, инструменты и даже место в семье.

Но пока Вовк и Вит стояли на площади, все эти мысли казались далёкими и неважными. Город смотрел на них пустыми глазницами разрушенных окон, словно шептал об угасшем прошлом и насмешливо указывал путь в неизвестность.

Впереди был только новый день. И новая борьба за жизнь.

Братья двигались через площадь, молчаливые, как тени, сквозь марево знойной послеполуденной жары, возникающей каждый день, будто солнце за тяжёлыми тучами нагревало их, а те лишь уплотняли жар, не давали земле остыть. И тогда иней, успевший намёрзнуть на растения и поверхности зданий за холодную ночь, превращался в пар и покрывал всё вокруг большими каплями.

Обида висела между братьями, тяжёлая и удушающая, как свинцовая завеса. Их сердца, переполненные адреналином и нерастраченной подростковой яростью, не могли просто так отпустить оскорбления, как бы ни хотелось избежать открытого конфликта.

Вовк был в гневе, который заполонил всё внутри. Его рука инстинктивно схватила двойную порцию мяса, забыв о ране на плече. И теперь кровь, алая и горячая, струилась по его руке, пропитывая ткань. Боль в висках пульсировала, а перед глазами плыла красная пелена. Но он не сдавался. Только не перед Витом! Смертельная решимость сжала сердце, как железный обруч. Он обязательно уйдёт, как и обещал! Ни за что не отступится!

Когда они, наконец, вынырнули из-за полуразваленных пятиэтажек, Вит внезапно замер, как вкопанный. Сумка с мясом тяжело упала на землю. Рука Вита преградила путь брату, и Вовк, не понимая, что произошло, тоже замер.

Перед ними стояла сама суть их ночных кошмаров. Красный Фургон. Символ ужаса и смерти, который преследовал всех детей в округе, словно проклятие. Отдельный, очень жирный пункт из отцовского Списка Смерти.

Развалины наполнились странным, протяжным звуком, резким и ужасающим. Корова, что обычно тянула их кунг, истошно ревела, её вопли разрывали воздух, словно душераздирающий крик из самых глубин ада. Она пыталась отогнать от их дома-кунга людей в военной форме, которые ходили вокруг, пытаясь вскрыть секретный замок. Чуть дальше стоял тот самый Красный Фургон с белой надписью на непонятном языке: «The Coca-Cola company».

— Стоять! — прорезал воздух резкий, неприятный голос. Кто-то вышел рядом из кустов. Окрик чужаков, зловещий лязг оружия, обрушились на мальчиков ужасной правдой: их окружили и подкараулили.

В голове эхом прокатился отцовский голос: «Бежать! Только бежать!» Но было уже поздно. Преследователи били рядом.

— Вовк! Беги! Врассыпную! — крикнул Вит, быстро сбрасывая с плеч тяжёлые мешки. Не закреплённый груз посыпался на землю, а он умело избавился от всего ценного, стремясь скинуть лишнее.

Мальчик побежал, но спиной он ощущал чей-то взгляд. Кто-то был слишком близко, кто-то следовал за ним, не теряя из виду. Только бы это был Вовк! Лишь бы у тормоза-брата хватило мозгов последовать за братом…

Но судьба распорядилась иначе. Сильная рука взрослого схватила Вита за воротник, рывком потянув назад. Вит не дрогнул — он давно и ничего не боялся. Если не стреляют сразу, значит, не убьют. Их цель — не убийство. Они хотят захватить.

Но не на того напали!

Сколько раз они с отцом ловко избегали таких, как эти! Охота на монстров страшнее кошек, спасение от ярославских рейдеров, сделки с нечестными торговцами — всё это закалило не только дух, но и реакцию, и позволило до автоматизма отработать движения.

Вит среагировал мгновенно. Дубина с гвоздями, безжалостное оружие, обрушилась на преследователя, нанося удар прямо в солнечное сплетение.

— Ах ты… урод мелкий! — закричал преследователь, но хватка его не ослабла. Вит, в свою очередь, рванул секретную верёвку на своей волчьей куртке, оставив врага с пустыми руками. Жирная кожа выскользнула из одежды, и преследователь оказался на земле, обескураженный, с пустой шкурой в руках.

Вит молниеносно перехватил дубину и, не раздумывая, ударил по маске незнакомца с длинным носом.

— У-у-у… Тварь! — проревел тот, зашипел и упал навзничь, как мешок с костями.

Вит зло сплюнул, но сразу же ощутил, как резкая боль пронзила голову. Перед глазами поплыло, колени подогнулись, и мир перед ним стал зыбким, словно туман накрыл его. В следующее мгновение взгляд мальчика остановился на том, чего он боялся увидеть: двое людей тащили Вовка, бесчувственного, словно мертвеца, в проклятый Красный Фургон. На борту — белые буквы: The Coca-Cola company — как издевательская насмешка над умирающим миром. Омерзительные, отвратные буквы… Ненавистные всеми свободными людьми в округе.

— Да какого черта? — прошептал Вит, не в силах скрыть ярость. — Баба! Отродь! Зачем дал себя сцапать?

Он развернулся и рванул в ближайший подъезд, не думая о последствиях. За ним тут же последовали двое мужиков, стремящихся догнать и схватить дерзкого мальчишку, посмевшего дать отпор. Тяжёлые шаги эхом отдавались в пустом подъезде, на разрушенной лестнице с приоткрытыми или настежь распахнутыми дверьми в квартиры, где некогда жили люди. Но теперь квартиры пустовали, поглощённые лишь тишиной и запустением.

Погоня не прекращалась.

Четвёртый этаж встретил Вита гнетущей пустотой. Мальчик заметил, что люк на крышу, к которому вела железная лестница с площадки пятого этажа, оказался закрыт на ржавый замок. В других обстоятельствах Вит не сомневался бы, что справится с этой преградой, но сейчас у него не было времени на взлом замка. За спиной по бетонной лестнице гремели тяжёлые ботинки преследователей. Ещё немного, и шанс на спасение испарится словно мираж.

Оставался один путь. Балконы — последняя надежда, отчаянная попытка вырваться из когтей злой судьбы, организовавшей встречу с Красным Фургоном именно в тот день, когда погиб отец. Люди, пытаясь избежать радиоактивной смерти, после Последней Войны строили мосты между домами, перекидывая кто что может с балкона на балкон. Суеверия умирающего мира подогревали мысль, что простая доска может защитить от невидимой смерти, если не спускаться на землю. Люди давно ушли из этих мест, а многочисленные хрупкие мостки между балконами остались.

Первая попавшаяся квартира была как музей человеческого отчаяния: грязь, пыль, забытые следы чьей-то жизни, которая когда-то здесь била ключом. Вит влетел внутрь, будто зверь, загнанный в угол, и застыл на балконе, едва прикоснувшись к проржавленным перилам. Железная решётка взвизгнула, как живая, и с предсмертным скрипом рухнула вниз, прямо в заросли мутировавшего кустарника, который тянул вверх тощие, утыканные ядовитыми иглами ветки. Сердце бешено колотилось. Мальчик едва удержал равновесие, чтобы не последовать следом за оторвавшимися перилами.

Доски между балконами — его спасение, но в то же время и смертельная ловушка. Будто тонкая грань между жизнью и смертью. Ветер с безжалостностью пытался сорвать лёгкое тело Вита, угрожая сбросить в бездну. Дубинка, единственный балансир, тонкий якорь, за который пришлось цепляться мальчику. Он сжал её в руках и ловил равновесие, пока перебегал по скрипучим доскам. Они опасно прогибались и трещали, готовые вот-вот обрушиться под весом мальчика.

Внизу простирался унылый заброшенный ландшафт: пустые гаражи, дома, похожие на скелеты, свинцовая Волга, словно серая вуаль, и пугающая дыра под её берегом. От вида чёрного туннеля внезапное воспоминание обрушилось на мальчика, словно внезапно накатила удушающая волна, и напомнило ему о чём-то страшном, как сама смерть, как туннель, из которого нет выхода, как ночной кошмар, от которого перехватывает дыхание. Но Вит не мог вспомнить — не должен был помнить, так ему казалось.

— Эй, парень! Не прыгай! — раздался тревожный голос сзади.

Доски предательски скрипнули, словно отзвучал последний аккорд перед началом конца. Летний ветер, жаркий и влажный, как гнилое дыхание огромной твари, с шумом рвался к балкону, словно стремясь сбросить мальчишку в бездну. Четвёртый этаж казался непреодолимым обрывом, готовым сбросить очередную жертву в ожидающую её пропасть.

— Твою налево! — взревел преследователь, и его голос пронзил тишину, как остриё ножа. — Я из пацана фарш сделаю, как только поймаю!

Хлипкие доски под ногами Вита стали последним барьером между ним и преследователями. Они трещали, пытались сорваться с места, но мальчик, лёгкий и быстрый, шёл по ним как по хрупкой прогнившей ткани, подвешенной некоей предательской сущностью.

— Черномор этого не потерпит! — прозвучал за спиной второй голос, дрожащий от страха то ли перед высотой, то ли перед Черномором.

— Заткнись! За ним! — приказал первый.

— Ты с ума сошёл? — испуганно спросил второй мужик. Ему не нравилась перспектива ступать на шаткие прогнившие доски.

— Живо! Иначе Черномор тебя живьём съест! А я пойду, как нормальный человек — по улице!

Доски заскрипели похоронным стоном, последним дыханием умирающего мира. Бедный преследователь был вынужден подчиниться и ступить на шаткую и непрочную конструкцию. Вит не слушал больше — он уже мчался через другую квартиру. Выскочив на лестничную площадку, он поднялся на пятый этаж по пожарной лестнице к спасительному открытому люку и вырвался на чёрную, пропитанную битумом крышу. Край крыши зиял перед ним, как открытая пасть левиафана, ждущая своей добычи, а вокруг торчали ржавые трубы, словно мёртвые кости.

Мальчик разогнался, стараясь выжать максимум из своего тела, и за считанные секунды оказался у противоположного края крыши. Сзади раздался истошный крик:

— Стой! Не прыгай!

Но Вит не слышал — он уже прыгнул через край крыши, презрев законы притяжения. Преследователь, выглянувший из люка, с ужасом уже было решил, что ребёнок разобьётся, но тот не был ни дураком, ни безумцем. Старые провода, когда-то свисающие с каждого дома подобно сети исполинского паука, стали его последней надеждой. Эти толстые, местами повреждённые временем искусственные лианы выдержали вес Вита, и теперь лишь сильно раскачивались под его лёгким телом.

Для взрослого они бы оказались слишком ненадёжными, мгновенно сбросив в пропасть, но мальчишка, как будто паук, без страха пополз по ним к соседнему дому. Преследователь застыл, вытаращив глаза, будто сам не веря, что видит. Ужас и восхищение смешались во взгляде.

— Ты что, с ума сошёл? — крикнул он, едва сдерживая дрожь.

— Режь провода! — отчаянно закричали снизу. Командир успел спуститься и пробежать вдоль дома, чтобы увидеть, как с крыши одного дома на другой быстро перебирая руками ползёт бесстрашный мальчик.

— Но он же разобьётся… — попытался возразить бандит, в его словах звучало сомнение.

— Режь! Иначе Черномор нас четвертует!

Нож выскользнул из-за голенища, его остриё блеснуло, словно смертельный клык. Мужчина медлил, не в силах оторвать восхищённого взгляда от мальчишки, отважно подтягивающегося на проводах. Однако страх перед Черномором оказался сильнее любых сомнений. Резкий взмах — и провода, как перерезанные лианы, с треском лопнули.

Вит схватился за провод мёртвой хваткой, когда его тело устремилось вниз. Хлопок, резкий металлический звук вздрогнувшей проволоки — и гравитация сжала его, потянув к земле. Но провод не позволил упасть — он резко рванул его к другому зданию.

— Убейся, сучоныш! Убейся! — завизжал полоумный враг, бросаясь туда, где, по его расчётам, должен был приземлиться мальчишка. Но провода оказались слишком короткими, чтобы позволить Виту упасть. Вместо этого, с оглушительным ударом, он врезался в стену дома на уровне второго этажа. Удар выбил воздух из лёгких, руки разжались, и он соскользнул вниз, всё ещё сжимая провода, а потом всё-таки рухнул — но лишь с высоты метра.

Когда незнакомец подбежал к месту падения, мальчишка уже исчез. Он затерялся в густых кустах, будто сама природа решила скрыть его от преследователя. Мужчина в маске зарычал от ярости и пнул первый попавшийся камень, который с глухим стуком отбросило в сторону.

Вит же через несколько минут стоял у огромного, зловещего провала туннеля, который вёл в темноту под Волгу. Здесь можно было укрыться на время, но мальчишка не мог сдвинуться с места. Тёмное пространство тянуло что-то из глубин его сознания, что-то невообразимо старое и жуткое, словно невидимая рука прошлого сжимала его душу.

Почему же так невыносимо от вида этого заброшенного туннеля? Почему, несмотря на то что он никогда не боялся темноты, по спине пробегали мурашки? Почему было желание убежать, скрыться, исчезнуть навсегда из Рыбинска?

Вит сердито топнул ногой. Он же почти взрослый! Неужели его испугает какой-то тёмный туннель и собственные загадки и страхи, прячущиеся в памяти? Никогда! Мальчик сжал кулаки, нахмурился и, с решимостью, шагнул в беспросветную тьму, бросая вызов не только туннелю, но и самому себе.

* * *

Вит ошибался, думая, что Вовк сдался. На самом деле, он потерял сознание от сильной потери крови, но ненадолго. Когда мальчик пришёл в себя, его голова раскалывалась от невыносимой боли, и было почти невозможно открыть глаза. Всё, что он смог разглядеть через узкие щели, — это люди в чёрных носатых масках, которые куда-то несли его.

Красный Фургон! Его невозможно было не узнать — эти красные обшарпанные борта с огромной белой надписью. Пленители распахнули высокие двери, и Вовка занесли внутрь.

Внутри царила тьма, но из неё выглядывали детские лица с большими, полными страха глазами. Где-то дальше, за поворотом, скрипнула ещё одна дверь, разделив его мир на две части: тёмное пространство, полное невидимых детей, и холодный металлический пол, на котором он лежал, сражаясь с невыносимой болью в голове. Вовк застонал.

— О! — раздался из темноты тягучий, мерзкий бас. — Будет ещё больнее. Лучше не сопротивляйся. Легче станет. Я всё равно залезу в твою голову, узнаю все твои мысли, даже самые потаённые. Только будет больнее… не сопротивляйся. Я хочу тебе лишь добра.

— К-к-кто ты? — заикаясь, выдавил Вовк.

— Зови меня Отцом!

— Нет! У нас уже есть отец!

— Нет-нет, — издевательски передразнил голос. — У вас был отец. Я вижу это в твоей маленькой голове… А теперь эта вакансия свободна.

— Пошёл к чёрту! — еле выдавил Вовк, с трудом сдерживая боль.

— О! Ты не первый, кто бьётся в истерике. Кто вырывается и брыкается, как несмышлёный зверёк. Кто шлёт проклятия и кары небесные на мою рыжую головушку. За два года таких было много. Но все… все подчинились!

— Я не такой! — взвыл Вовк, чувствуя, как незнакомец рвётся в его мысли. И он знал, что сколько бы он ни боролся, этот голос добьётся своего.

— Такой, такой… — прошептал голос, и Вовк вдруг изогнулся всем телом, закричал от боли, но вскоре его крик затих, тело обмякло, погружаясь в глубокий, гипнотический сон, как если бы сама тьма поглотила его.

Из темноты вышел огромный мужик в грязной, засаленной фуфайке. Его рыжие брови сдвинулись к глубокой складке у переносицы, и, присев рядом с маленьким телом, он закрыл глаза. Огромная рука с толстыми пальцами-сосисками легла на голову Вовка, тяжело сжала её. Густая огненно-рыжая борода затряслась, когда мужик зашептал:

— О! Вот это сюрприз! Вот это удача! Я, наконец-то, вас нашёл! Удивительно! Вы существуете! Сколько раз я был в этом городе… а вот только сейчас мне улыбнулась удача! Э-э-э! Ваш отец, Кизляк из Переславля-Залесского, будет мне очень благодарен! О, да! Очень-очень! Вот только теперь надо ещё братика поймать! Хотя… М-м-м… Э-э-э… да! И ловить-то не надо! Сам придёт! Тебя спасать. Такие они — братья. Нырнут в самый тёмный туннель, если нужно помочь! Ну что ж, ждём-с, ждём-с…

Дверь, отделяющая апартаменты бородача от детского барака, с глухим скрипом открылась. В щель просунулась голова в маске с длинным носом, и заглянувший виновато, сбивчиво зашептал:

— Отец! Отец, прости! У нас не получилось… это… поймать второго… Он слишком быстрый! Он… Э-э-э… слишком… юркий и скользкий. Он, э-э-э… повис на проводах и… он сбежал! Отец! Ты представляешь? На проводах! Тех, что с дома на дом! Это ж никому и в голову такое… Это ж…

— Зайди, Семён! — произнёс Отец Василий Черноморов, поднимаясь с пола. — Не держи дверь открытой, не пугай детей! Мне нужно с ними работать, а от страха они закрываются, и их потом очень трудно вытащить из ментальной клетки. Приходится действовать секатором, но это слишком грубо и может привести к тому, что некоторые особо впечатлительные дети сойдут с ума. И что тогда с ними делать? Товар потеряет свою упаковку, так сказать.

— Да, Отец! — жалобно произнес мужчина, входя в комнату. Дверь заскрипела, отделяя беспросветный мрак детского помещения от пространства Черномора. — Я только…

— Ты подвёл меня, Семён! — с мягким, но ледяным голосом произнес Отец, поднимая руку и касаясь головы мужчины. Тот жалобно заскулил и рухнул на колени, схватившись за голову, словно пытаясь удержать её от неминуемого взрыва. Взгляд Черномора налился сталью, и в его голосе послышалась угроза. — Ты заставил Фёдора перерубить провода, на которых висел мальчик! И даже не смей думать, что сможешь мне соврать! Я вижу, что видел ты. Я вижу, как ты жаждал смерти мальчишки! Но убивать детей здесь могу только я! Сам знаешь! Это моя привилегия! Понял?

— Да, Отец! — заскулил мужчина, как побитый пес. Его тело изогнулось, боль пронизала каждый нерв, и он едва мог стоять. — Я понял! Прости, Отец! Всё понял!

Минуту Черномор стоял, как статуя, его рыжая фигура возвышалась над жалким существом, катавшимся по полу от страха и боли. Он упивался этим моментом — мигом полного подчинения. Затем, с лёгким взмахом руки, он произнес, будто прогоняя собаку:

— Ступай! Собери всех, идите по развалинам! Обследуйте всё, осмотрите, что нужно, чтобы поймать этого мальчишку. Он вернётся! За братом! И вы… ни за что не должны упустить его! Понял?

— Да! Да, Отец! — едва слышно прошептал Семён и, словно под гипнозом, быстро выбрался из комнаты. В его мыслях бурлила только одна мысль: оказаться как можно дальше от разгневанного Черномора, а затем спокойно исследовать руины и подготовить засаду.