Смена закончилась в десять.

Артём стянул бейджик, сунул его в карман куртки и толкнул заднюю дверь магазина. Морозный воздух ударил в лицо. Февраль. Москва. Минус восемнадцать, если верить телефону.

Наушники — в уши. Плейлист — на шаффл. Первый трек — что-то тяжёлое, гитарное, с хриплым вокалом. Нормально. Под это хорошо идти.

Он шёл.

Вдоль закрытых ларьков. Мимо автобусной остановки, пустой в такой час. Через дворы, где фонари горели через один — экономия бюджета или просто никому не было дела. Привычный маршрут. Двадцать минут до дома, если не тормозить.

Артём не тормозил.

Двадцать семь лет. Кассир в продуктовом. Однушка на окраине — тридцать квадратов, из которых пять занимает кухня, а ещё два — шкаф, который он не может заставить себя разобрать. Мать умерла, когда ему было пятнадцать. Рак. Быстрый, жадный, безжалостный — четыре месяца от диагноза до конца. Отца он не знал. Бабушка дотянула до его совершеннолетия, оставила квартиру в Подольске — он её продал — и купил эту однушку.

Друзья? Были. В школе. Потом рассосались, как это бывает, — кто-то уехал, кто-то женился, кто-то просто перестал отвечать. Артём не винил их. Он и сам не звонил.

Девушка? Была. Лена. Два года назад. Полгода вместе, а потом она сказала:

«Тём, ты нормальный, просто… я не чувствую, что ты тут. Ты как будто в другом месте всё время». Она была права. Он был в другом месте.

Он был в играх.

«The Witcher», «Dark Souls», «Skyrim», «Baldur's Gate», «Elden Ring» — и ещё сотня, и ещё тысяча часов, слитых в экраны, в квесты, в прокачку, в миры, которые отзывались ярче, чем этот. В играх всё имело смысл. У каждого действия — последствие. У каждого выбора — вес. Там можно было стать кем-то. Рыцарем.

Магом. Убийцей драконов. Спасителем мира.

Здесь он был кассиром.

Пятница. Вечер. Впереди — два выходных. Он уже знал, как проведёт их: закажет пиццу, откроет новое прохождение — на этот раз «Divinity: Original Sin 2», кооп-режим, за одного, потому что играть не с кем, — и выпадет из реальности до понедельника.

Нормальный план. Честный. Без иллюзий.

Перекрёсток.

Он достал телефон — проверить, сколько до дома. Карта показала четырнадцать минут. Наушники играли что-то ритмичное. Ноги несли сами. Он ступил на дорогу.

Светофор он не посмотрел.

Потом был звук. Не гудок — что-то более плотное. Рёв двигателя. Визг тормозов на обледеневшем асфальте. Звук, который тело узнаёт раньше, чем мозг.

Артём поднял голову.

Фары. Белые. Огромные. Близко. Очень близко. Грузовик — здоровый, промышленный, явно вылетевший на красный. Или он вылетел на красный.

Неважно. Уже неважно.

Удар.

Нет. Не удар. Удар — это когда кулаком в стену. Это — другое. Это когда мир складывается пополам, и ты — линия сгиба. Короткая, ослепительная вспышка — не боль, а информация: твоё тело сломано. Всё. Целиком.

Потом — асфальт. Холодный. Мокрый. Лицо прижато к нему. Один наушник выпал. Музыка играла — далёкая, нелепая. Из оставшегося наушника кто-то хрипел о том, что никогда не сдастся.

Артём попытался вдохнуть. Не получилось. Попробовал ещё раз. Не получилось.

Где-то кричали люди. Где-то визжали тормоза — второй раз? Третий?

Он подумал: «Вот и всё».

И это было обидно. Не страшно — обидно. Двадцать семь лет. Ничего не сделал.

Ничего не оставил. Никто не заплачет. Может, коллеги повздыхают на планёрке:

«Слышали, Волков того…» И через неделю забудут. Его квартиру вскроет участковый через месяц — по запаху, наверное. Нет. Мысли — дурацкие, мелкие, бессмысленные. Но других не было.

Потом мысли кончились.

Темнота.

Не чёрная. Не та темнота, когда закрываешь глаза — за веками всегда есть что-то: отсветы, мушки, фосфены. Эта — другая. Абсолютная. Без верха и низа. Без объёма и плоскости. Без времени.

Он был в ней.

Или — он был ею.

Нет тела. Нет дыхания. Нет сердцебиения. Только сознание — голое, ободранное, как оголённый провод. Он думал — значит, существовал. Но существовал как что? Где?

Страх пришёл не сразу. Сначала — удивление. Потом — любопытство. Потом — нарастающий, сжимающий, удушающий ужас. Он пытался кричать — но у него не было рта. Пытался двигаться — но у него не было тела. Пытался открыть глаза — но у него не было глаз.

Сколько это продолжалось? Секунду? Год? Вечность?

Он не знал. Время здесь не существовало.

А потом — свет.

Не мягкий. Не тёплый. Резкий, грубый, слепящий. Он ударил по сознанию как ведро ледяной воды. И одновременно — давление. Со всех сторон. Что-то сжимало его, выталкивало, проталкивало через пространство, которое было слишком тесным для него.

Боль. Настоящая, физическая, чудовищная. Но не его — не та, которую он знал.

Другая. Новая. Как будто всё тело — сплошной синяк, и его выжимают через трубу.

Звуки. Приглушённые, далёкие. Голоса. Женский — высокий, хриплый, на грани крика. Мужской — низкий, тревожный. Ещё один женский — властный, командный.

Он не понимал ни слова.

Последний толчок — и давление исчезло. Холод. Воздух обжёг — не лёгкие, а… что? Он не мог понять. Всё было неправильно. Всё было слишком большим, слишком громким, слишком ярким.

И тогда он закричал.

Не потому что решил. Тело сделало это само — рефлекс, базовый, животный, неконтролируемый. Крик вырвался из горла, которое он не узнавал, — тонкий, пронзительный, младенческий.

Нет.

Нет, нет, нет, нет, нет.

Его подняли. Огромные руки — или руки нормального размера, а он… маленький? Руки были тёплые, мокрые. Его прижали к чему-то мягкому. Кожа.

Чужая кожа. Запах — пот, кровь, молоко. Под ухом — стук сердца. Чужого.

Быстрый. Измученный. Счастливый.

Он попытался увидеть. Глаза — были. Но не работали. Мир — пятна.

Расплывчатые, бесформенные, текучие. Светлое пятно — лицо. Тёмное пятно — волосы. Два тусклых огонька — глаза?

Женщина говорила. Голос — сорванный, дрожащий, ликующий. Незнакомые слова. Ни одного знакомого звука. Не русский. Не английский. Не немецкий, не французский, не японский — за тысячи часов в играх он нахватался обрывков.

Это не было ничем из них.

Мужской голос — рядом, сбоку. Низкий, грубый, тёплый. Он тоже говорил. Что-то короткое. Радостное. Потом — большая тёмная ладонь легла ему на голову. На его… крошечную голову. Ладонь накрыла её целиком.

Артём — Артём? Его зовут Артём? Его звали Артём? — закричал снова.

Не от боли. От понимания.

Он — младенец.

Он — новорождённый.

Он — в чужом теле, в чужом мире, в чужом… всём.

Он умер — и родился.

Крик не останавливался. Он кричал, пока не охрип, пока воздух не кончился, пока тело не сдалось. Его прижали крепче. Голос женщины — мягкий, ритмичный — начал что-то напевать. Колыбельную.

Он не понимал слов.

Но мелодия была красивая.

Первые дни — ад.

Нет другого слова. Ад.

Тело не слушалось. Руки — бесполезные, мягкие, вялые обрубки, которые дёргались сами по себе. Ноги — то же самое. Голова не держалась. Зрение — мутное, как через мокрое стекло. Слух — единственное, что работало нормально.

Даже слишком нормально. Каждый звук — громкий, резкий, навязчивый.

Он хотел есть — и не мог сказать. Тело кричало за него. Хотел спать — тело отключалось без спроса. Хотел думать — мозг, этот крошечный, недоразвитый, новорождённый мозг, не тянул. Мысли обрывались, путались, тонули в биологическом шуме, в потоке ощущений, которые новое тело не умело фильтровать.

Он просыпался, ел, кричал, спал. Просыпался, ел, кричал, спал. Цикл.

Бесконечный. Изматывающий.

Но он не сдавался.

Потому что между циклами — в короткие минуты ясности, когда тело было сыто и спокойно, а мозг на мгновение переставал тонуть — он наблюдал.

Женщина. Мать. Она была рядом всегда. Молодая — наверное, двадцать с небольшим. Тёмные волосы, собранные в пучок. Худое лицо. Усталые, но добрые глаза — их цвет он не мог пока различить. Руки — большие для женщины, с грубыми мозолями. Руки, которые много работают.

Мужчина. Отец. Появлялся реже — утром и вечером. Здоровый. Широкие плечи.

Борода — густая, тёмная. Голос — как гудение контрабаса. Он брал его на руки осторожно, неловко, как берут что-то хрупкое и незнакомое. Но держал крепко.

Ещё были другие. Дети. Двое — он слышал их голоса. Один — старше, тише.

Другой — громкий, непоседливый, его голос прыгал по комнате как мячик.

Комната. Дом. Он не мог его рассмотреть — только ощутить. Тёплый воздух.

Запах дыма — печь? Очаг? Деревянные стены — он чувствовал текстуру, когда его клали в кроватку. Тусклый свет — не электрический. Огонь. Свечи или лучины.

Нет электричества. Нет гула холодильника. Нет далёкого шума машин за окном.

Тишина.

Настоящая, глубокая, живая тишина, наполненная треском огня, скрипом дерева, далёким мычанием скотины, ветром за стенами.

Где он?

Когда он?

Мысль обрывалась. Мозг отключался. Тело требовало сна.

Прошла неделя. Или две. Он не мог считать дни — сознание плавало, как поплавок: вверх-вниз, вверх-вниз. Но каждый раз, всплывая, он держался на поверхности чуть дольше.

Зрение улучшалось. Медленно. Пятна обретали контуры. Он начинал различать: вот мать, вот отец, вот тёмный потолок из толстых балок, вот жёлтое пятно огня в очаге, вот окно — маленькое, затянутое чем-то — не стеклом, нет, — бычьим пузырём? Промасленной тканью?

Средневековье. Или что-то похожее.

Мысль, которая должна была его раздавить. Но не раздавила. Потому что — какая разница? Там, откуда он пришёл, у него ничего не было. Пустая квартира.

Мёртвая мать. Работа, которую он ненавидел. Жизнь, которую он проигрывал на автопилоте. Двадцать семь лет — и единственное, в чём он был по-настоящему хорош, — это виртуальные миры, которых не существует.

А теперь он — в мире, который существует. Чужой, непонятный, пугающий. Но настоящий. И он — в нём. В новом теле. С чистого листа.

Вечер. Тишина. Все уснули. Огонь в очаге догорал, бросая тусклые рыжие тени на стены.

Он лежал в кроватке — деревянной, грубой, выстеленной чем-то мягким. Смотрел в потолок. Впервые за все эти дни его разум был ясен — по-настоящему ясен.

Несколько минут, может быть, десять, прежде чем тело снова утянет в сон.

Он сосредоточился. Напрягся. Приказал своей правой руке: шевелись.

Пальцы дрогнули. Раз. Другой. Крошечные, розовые, бесполезные пальцы. Они сжались. Не в кулак — в жалкое подобие кулака, слабое, как дыхание мотылька.

Но они сжались. Потому что он приказал. Не рефлекс. Не спазм. Осознанное, волевое движение.

Маленькая победа.

Глаза защипало. Горло сжалось. Он заплакал — тихо, беззвучно, как умеют только младенцы и люди, которым очень плохо.

Впрочем, он и был младенцем.

Но внутри — внутри он был двадцатисемилетним мужчиной, который впервые в двух жизнях почувствовал что-то, чему не мог подобрать названия.

Надежда.

Нет — не надежда. Сильнее. Острее.

Голод.

Не тот, который утоляется молоком. Другой. Голод жизни. Голод смысла. Голод по всему, что он не получил в первый раз.

Пальцы разжались. Тело устало. Глаза закрывались.

Последняя мысль перед тем, как сон накрыл его:

«Ладно. Раунд второй.»