Нет, его зовут не Феней. Феня — его жена, а настоящее имя ее — Маруся. Он сначала и окликал ее так. Но на реке стали смеяться: «Мау-уся… Му-уся…» Дело в том, что шкипер этот не выговаривает чуть ли не одну треть согласных алфавита. Когда начали смеяться, он не растерялся, а сразу в дело и не в дело стал покрикивать на нее: «Феня! Феня!..» Покрикивать ему положено, потому как на судне он старший, а она всего-навсего его матрос. Звонко и чисто у него это «Феня» звучало. И она охотно откликалась, — будто и крещена была так.

Ладно, Феня так Феня. Вся река стала звать Феней. Причем обоих: и он и она — Феня. Иногда даже баржу их называли «Феней». Со временем настоящие имена их забыли вовсе. Признаться честно, теперь и я уж не помню, как его самого звали.

Говорили, что он из детдома, безродный, немало помыкался по свету, пока не нашел свое пристанище на Унже. Может, на нашей реке и протекла лучшая пора его жизни. Шел Феня в гору, стал в затоне заметен, и мне, право, жаль, что так скоро и печально все кончилось.

Был Феня хвастлив и, невзирая на недостаток речи своей, не менее болтлив. Все лето брандвахта его стояла на людях — рядом с пассажирским дебаркадером, поэтому душу отвести Фене было где. Незаметно подкатило время коротких июньских ночей, теплых, ласковых. На реке — полная благодать. Все живое в такую пору неумолимо к воде тянется — ползет, лезет, летит… Люди, они тоже к реке стремились. Валом валил летний отпускник. Пассажирский теплоход, доставлявший свободное общество из душных городов, ликующе рыдал на всю реку беззаботной музыкой, и аборигены при виде родных берегов, не стесняясь, проливали порой счастливые слезы свидания.

Феня хоть и был человеком на Унже пришлым, но уже почувствовал широкую и добрую душу этой реки и ее народа. По-своему чуял он и это золотое время всеобщего отдохновения, и по-своему пытался добавить что мог к общей радости.

Время это примечательно было еще и тем, что дуром шел на любую наживку лещ. Ловили его, бедного, все, кто как умел: на хлеб, на червя, на опарыша и даже на слепня. Не отставал от людей и Феня. Известно, настоящий рыбак ловит рыбу без суеты, о добыче своей не кричит и даже разговаривать об этом не любит. Но Феня был человеком другой закваски.

В самое затишье, в бледную полночь, когда за трепетным горизонтом одна заря сдает вахту другой, идут и едут потихонечку к своим заветным местам рыбаки. Готов, и Феня. Он сидит уже возле своей брандвахты в лодке и кричит на всю реку:

— Феня, ноз неси! Да сигалеты, сигалеты плихвати! Нелвницать плидетса… Отвязывай, отвязывай! Блосай конес!.. Вот так, холосо. С лыбой будем, тоцно говолю!.. — так он уезжает на рыбалку и кажется, что интересует его не столько рыба, а чтобы все слышали, что вот и он выехал.

Не один раз видели и поэтому многие знают, что возвращается Феня чаще всего пустой. Но если спросить его, он ответит в запале:

— Солвалось, солвалось!.. Килогламм на пять тянул, ей-бо! Такой заслон попался, аз нос у лодки под воду усол, плислось зилку пелелезать!..

Но, бывает, и Фене повезет, поймает он корзину лещей и все утро не знает покоя — ходит по палубе, мается, переставляет корзину с места на место… И все поглядывает из-под руки вдаль.

— Давай рыбу чисти! — кричит ему жена. — Варить буду.

— Подозди, некогда, — говорит он с достоинством.

И вот, как только покажется вдали теплоход, Феня забирает корзину, нож и уходит на берег. Он важно устраивается на бревнах, поближе к сходням пассажирского дебаркадера. Для начала покурит, искоса поглядывая на ожидающих теплоход, потом сдвинет на затылок форменную фуражку и лихо выхватит из корзины самого крупного леща. Чешуя летит ему в лицо, серебром пятнает черное сукно кителя без единой пуговицы, сверкающей рябью покрывает бревно… Лещ в предсмертной судороге бьет хвостом, вырывается, скользит по песку вниз, а Феня сломя голову кидается с крутояра следом. Догнав беглеца у самой воды, дрожащими руками смывает с его боков мелкий песок и под всеобщие ахи и охи важно несет его наверх, сочувственно качая головой.

— Ну и полосенок! Цуть с ног не сбил. Кулва… пелед смелтью воды захотел! Хоть лузье покупай да плистлеливай!

Водрузив леща на прежнее место, Феня суровеет лицом, целиком уходит в себя и больше уж не подымает от бревна глаз. Очищенных лещей он складывает на лугу небрежным штабелем, а самого крупного держит поодаль, отдельно. И чистит, чистит… Ах как ловко ладится у него тут дело! Как артист взмахивает он сверкающим на солнце ножом! Китель, заляпанный чешуей, лежит уж на бревнах, а сам Феня в новой тельняшке и сдвинутой на затылок фуражке с кокардой полон важности и внутреннего сосредоточения. Вокруг народ, а он будто не видит никого. Пассажиры, истомившиеся в плавании, валом валят на берег, где знойно и успокаивающе пахнет землей, цветами — пахнет родиной. И вдруг — рыбой! Глаза у гостей расширяются, окружает народ Феню.

— Продай! Уступи парочку… — молят все, протягивают ему трешницы, пятерки, наливают прямо на лугу водки в стакан, подходят так и этак: где, как и на что ловил… Но Феня будто окаменел, ничего не видит и не слышит. Не поднимая головы, он с хрустом вспарывает мягкие розоватые животы лещей и далеко вышвыривает внутренности. Просители с опаской переступают лакированными ботинками, выжидательно переминаются на траве поодаль.

Наконец, накупавшись в славе, Феня снисходит, поднимает голову и, глядя мимо просителей куда-то на поворот реки, говорит с сожалением и грустью:

— Плодал бы, самому надо. Вот исо палу боцек засолю, тогда плиходи… Плодавать буду. Плиходи, плиходи — не заль! — добреет он на глазах.

И в душах сникших просителей опять вспыхивает огонек надежды. Опять зашевелились все, зашеберстели в сумках газетами, достают копченую колбасу, пиво (последний шанс!), выставляют все это перед ним напоказ.

Но Феня, пренебрежительно окинув припасы взглядом, молча складывает потощавших лещей снова в корзину и, крепко встряхнув китель, так что чешуя летит прямо на выставленные бутылки, подытоживает:

— Сказал плиходи, знацит плиходи — будешь с лыбой! Тоцно говолю, — и, поправив фуражку, усталой походкой идет на свою брандвахту.

Зимой Феня — береговой матрос. Топит печь, метет и моет пол в караванке. И рассказывает, рассказывает… Слушатели у него не переводятся весь день: одни уходят, другие приходят. Он рассказывает о том, каких себе стульев понаделал, какой шифоньер и стол выстрогал. Все знают, что он столярничает, и что плохо, знают, смеются над ним:

— Шифонье-ер… Такой, что ли, как Мишке Бегуну продал, — подначивает шкипер Балда. — Сказывал он, поросенка в твой шифоньер посадил, так и тот зад занозил…

В караванке смеются, а Феня не унимается…

— А вот лаз в Тулции было… балза с сигалетами и водкой нылнула…

Чего было в Турции с той баржой, никто не слушает, капитаны и механики, накурившись, уходят ремонтировать катера, а Феня идет на лед продалбливать пешней лунку, из которой всю зиму берут воду. Лунка, в целях безопасности и чтобы снегом не занесло, огорожена с четырех сторон досками. Загородь эта напоминает большой ящик без днища.

Однажды в середине зимы, в самые лютые морозы, Феня отпросился у начальства на два дня к Ваське-крановщику на свадьбу. Морозы в эти дни ударили еще сильнее, и капитаны, почти весь день курившие в караванке, одни, без Фени, вспоминали его: как он вернется и будет рассказывать о свадьбе, о себе, о том, сколько выпил…

Перед Фениным приездом мороз сменился метелью, и Феня поутру, будучи с похмелья, долго откапывал свою занесенную на льду загородь-ящик вокруг промерзшей лунки. Откопал и чуть ли не до вечера долбил лед, заходил в караванку отдохнуть и все пытался удивить капитанов:

— Ну и пломелзло! Вот это молоз! Более метла пломелзло!..

— Гулял бы дольше, — задорили его капитаны. — А может, до самого дна проморозило. Что будешь делать-то?

— Не мозет быть, — ничего не подозревая, отвечал Феня и вновь уходил долбить. Он все-таки продолбил до воды, а на второе утро был крайне удивлен, когда увидел рядом со вчерашней лункой следы и прежней: кто-то из капитанов в самую метель взял да и переставил бездонный ящик-загородь на новое место. И Феня, ничего не подозревая, весь день долбил ледяную целину. О двух лунках говорили с осени: одна должна была быть для технических нужд, а вторая для питьевой воды. Но Феня все откладывал дело, дотянул до середины зимы, вот капитаны и «пособили» ему.

Наступившей весной Фене особенно повезло: его поставили шкипером на плавлавку. Жена, Маруся, или Феня, как и положено, была при нем матросом. Мало того, вскоре она стала и продавцом по совместительству. Не знаю, то ли начальство подыскало эту работу под Фенин характер или случай помог, но оказался Феня как раз к месту! Все товары на плавлавке он искренне воспринимал как свои собственные, и хвастал ими на всю реку. И бойко шло дело, ладилась у них с Марусей-Феней работа. Постепенно даже уважать их стали на реке и не вспоминали больше о «промерзшей» лунке и других чудесах.

И вот эта-то золотая работа и оказалась для Фени последней. После уж не раз вспоминали капитаны, как предзнаменование судьбы, рассказ Фени о том, как «балза с водкой в Тулции нылнула, а у нашего Клыма вынылнула…»

В отличие от дебаркадера-брандвахты Феня плавлавку стал содержать в чистоте. Теперь он ходил по палубе не только в новом кителе с золотыми пуговицами (в своем магазине купил), а частенько и в белом халате — как продавец. Он и за прилавок иной раз порывался, но супруга спокойно отодвигала его широким боком и выхватывала из рук счеты. Они будто соперничали в работе. Интересно и то, что рыбачить Феня перестал, а стал поговаривать об охоте:

— Лузьо надо, лузьо! Мало ли сто… Товал дологой. Ну и на охоту пойду, — опять зе польза.

Начальная мысль о ружье возникла у Фени сама собой. Тем летом много случайного народа появилось на Унже. Кое-где стали подуривать, и Феня не без основания начал побаиваться за свой плавучий универмаг. По этой причине, видимо, строил он уже новые планы. Во всяком случае, на следующую навигацию. Балда рассказывал в караванке, как застал в кабинете у начальника Феню за таким разговором:

— Василий Степаныц, ссуду дайте.

— Зачем тебе ссуду?

— Колову хоцу купить.

— Коро-ову?.. — начальник долго и пристально приглядывался к Фене, видимо, хотел разгадать дальнейший ход его мысли. — А кормить-то чем будешь? Это ведь тебе не кролик. В клетке на барже не выкормишь.

— Как-нипуть… Покупать буту.

— Покупа-ать… — Начальник что-то долго чертил на листе, раздумывал. Наконец подытожил: — Ладно… Ты подумай еще, с женой посоветуйтесь… Я тебе не отказываю. Но подумай. Потом придешь. Не охота мне тебя с плавлавки отпускать, понимаешь. На месте ты.

Трудно было подумать, что Феня решился уйти с плавлавки. Но, может, душа у него чуяла, коль он решился на такое. Однако слова начальника «на месте ты» елеем влились в его самолюбивую душу.

Однажды ошвартовался он ввечеру у самого берега. Надо бы поближе к запани — полюднее и посветлее, но катер, который притащил Феню, ушел, а сам он сходить к диспетчеру да попросить другой катер поленился.

Но ему еще безопаснее показалось стоять тут, среди кустов под диким берегом. Когда стемнело, чтобы не привлекать лишнего внимания, он даже топовый огонь погасил и лег вместе со своей хозяйкой. Ночь была темная. Еще с вечера шли низкие тучи, потом зашумел ветер, и в листьях ольшаника закрапало дождичком. К полночи дождь разошелся вовсю и шумел ровно и долго, как осенью. В такие ночи хорошо спится, хоть на воде, хоть на берегу. Супруга Фени и спала именно так, а сам он еще с вечера маялся животом. В полночь, так и не дождавшись, когда дождь поутихнет, вскочил он и опрометью кинулся из каюты на другой борт — в гальюн. Сидел он там долго, измучился, продрог.

По крыше рубки шарило концом оборванной антенны, которую давно надо было починить, но все не хватало рук и времени. Теперь Феня опять подумал об этом: «Вот только тепло будет, и сделаю». Окаянная это была ночь, как осенью. Фене даже почудилось, что кто-то ходит по палубе. Чтобы удостовериться, он толкнул дверь, однако она не поддавалась. Толкнул сильнее — но ее будто заклинило. Тогда Феня застучал во всю силу в заднюю стену кулаком и закричал что было мочи:

— Феня, топол давай!

— Что?.. — глухо отозвалась та из-за перегородки.

— Топол, говолю, неси. Топол! Дверь замокла!

Дверь, конечно, не замокла, ее потихоньку приперли внизу подпоркой, потому что на барже у Фени действительно таились чужие люди. Не знал Феня, что за ним следили в эту ночь, решив поживиться у него кой-каким товаром.

Испуганная полураздетая Феня прибежала и бестолково начала дергать дверь за скобу. Сам Феня напирал изнутри. От двойной силы подпорка с мокрого места соскочила, а может быть, супруга сбила ее в суете, дверь стремительно распахнулась, и Феня вылетел из гальюна, будто выстреленный катапультой. Придерживая на коленях штаны и попутно сбив с ног свою супругу, он ловко перемахнул низкую загородь лееров и призраком скрылся за бортом. Никто из них не успел даже слова сказать.

Поднявшись с мокрой палубы, Феня догадалась, что муж ее в реке и может утонуть. Она закричала, сначала тихо, на пробу, потом — на весь рейд. Но кто услышит в такую ночь, да еще тут, среди кустов? Она поняла это, затихла и с радостью услышала, как муж, отфыркиваясь где-то внизу, материт ее на чем свет стоит.

Оплыв баржу, Феня благополучно добрался до берега и на собственное судно прошел по трапу уже без штанов, белея ногами в ночи как ангел.

Утром он обнаружил, что с пожарного щита снят один лом и погнута скоба у магазинной двери.

О, какое глубокое подозрение запало тут в душу Фени! Он просто заболел от дум и постоянного ожидания ночных гостей.

В конце концов после долгих и мучительных раздумий пришел он к выводу, что с баржи этой надо ему уходить. С думой такой он и заходил к начальнику затона, просил ссуду на корову, мечтая о тихой береговой жизни. Рассказать бы ему о ночной истории, все объяснить… Но разве мог он об этом рассказывать! Ему и так казалось, что весь затон уж знает, как вылетел он ночью из гальюна и потерял в Унже штаны. А слова начальника — «на месте ты» — вселили в Феню новые силы и уверенность. Он успокоился, стал думать и в конце концов понял, что виной всему была водка, которую он держал у себя в лавке. Конечно, иметь этот товар ему было не положено, но какой же истинный торгаш откажется и от подобной торговли? Но главной виной несчастья был, разумеется, язык Фени.

Кто-то за Феней следил постоянно. Может, ради смеха, а возможно, и по злому умыслу, но в другую темную ночь пальнули по каюте из малокалиберки. Феня, надев шапку, покрепче запер изнутри дверь и до утра в зыбком бреду пролежал под кроватью. Супруга его не проявила особого беспокойства, лишь плотнее закуталась в одеяло и повернулась к двери задом.

— Стлеляли, стлеляли! Вся двель как лешето! — звонил он опять на всю реку. Никто ему, конечно, не поверил, не принял его слова всерьез… И Феня понял, что надеяться ему, кроме себя, не на кого.

Вот тогда-то и вспомнил он о своей давней мечте — купить ружье. Вскоре он и купил его у кого-то с рук. Никому об этом не сказал и почувствовал себя опять уверенно и безопасно.

Теперь даже в долгие осенние ночи он с удовольствием вставал на ночлег у берега, а не на рейде. На рейде бы, конечно, безопаснее: иначе как на лодке на баржу не попадешь. Но это было и неудобно, потому как пошли уже грибы и осенние ягоды и, ошвартовавшись у берега, Феня всегда мог рано утречком сбегать в ближайшие гривы.

Однажды на исходе дня весело ввалились на баржу человек пять незнакомых мужиков с грибами в корзинках и стали требовать у жены Фени водку.

— Нету у нас! — ответила та резко. — Не торгуем мы водкой.

— Есть!.. Не дашь — хуже будет.

Услышал этот разговор Феня, и сердце у него екнуло: «Они!»

Однако из каюты он вышел с самым независимым видом и скомандовал в раскрытую дверь магазина твердым голосом:

— Отпусти им палу бутылок… Себе белег, но лаз такое дело, отдам! Не заль!

Мужики, посмотрев на него, переглянулись и, забрав водку, ушли, скрылись опять в кустах. А Феня места себе не находил.

Ночью он не спал, а прислушивался, ждал, когда полезут. Разве уснешь! Долго думал и пошел, спустил оба трапа на берег: пусть думают «гости», что их не ждут. Самое главное — не допустить, чтобы опять приперли дверь. Свет везде был погашен.

И Феня не пропустил момента. Когда на носу осторожно громыхнуло железо палубы и кто-то стал приближаться к дверям магазина, Феня распахнул дверь и громко скомандовал:

— Стой! Стлелять буду!

Он думал, что грабители кинутся врассыпную, но они, матерясь, бросились ему навстречу, и Феня с испуга пальнул из обоих стволов. Дробь, скребнув железо палубы, коротко застучала на носу о фальшборт. Кто-то вскрикнул, освещенный выстрелом, взмахнул руками, а Феня со всех ног кинулся по запасному трапу на берег.

Натыкаясь на сучья, он долго бежал лесом, выскочил на какую-то поляну со стогом, забежал за него и, выглядывая из-под низа, стал прислушиваться. Он видел черноту темнеющего леса невдалеке, но не слышал никаких звуков.

И все же, дрожа всем телом, он начал быстро выдергивать из стога сено. Когда нора стала большой, он залез в нее, закрылся сеном, чисто подобрав его снаружи, и затих.

Долго еще било его как в лихорадке, и он судорожно сжимал лежавшее рядом ружье:

— Упил! Ей боху упил!.. — шептал он в ужасе. — Все! Конес!..

На рассвете, продрогнув, он прокрался на берег и внимательно стал следить за своей баржой из кустов. От холода икал, закрывал рот ладонью и не мог остановить дрожь, бившую его от страха и от озноба. Идти на баржу было страшно, хотя оба замка, видел он, на дверях магазина висели. Неизвестно, сколько времени просидел бы он так, но вот из железной трубы над каютой медленно потянулась слабая струйка дыма, и Феня воспрянул духом: жена его была на судне и топила печку.

Он приободрился, засунул ружье понадежнее в кусты и берегом, возле самой воды, как бы прогуливаясь, стал приближаться к плавлавке.

Через час он уже решительно шел по дороге к запани. Разбудил там спящего диспетчера Полину Михайловну, выпросил у нее для буксировки катер и ушел в рейс.

Больше он под этим берегом не швартовался. Однако слухи до Фени дошли: мужик из вербованных, спьяну принявший плавлавку за брандвахту, твердо пообещал: «Убью!» Стрелок изрешетил ему кирзовые сапоги и окровянил ноги, хотя серьезно и не повредил их.

Поверил этому обещанию Феня или нет, неизвестно, но вскоре, не дождавшись конца навигации, он и жена его из сплавной конторы рассчитались. И уехали с Унжи навсегда.

Куда уехали, как, этого никто не узнал.