Панкратий Власович привел Монаха к неказистому домишке под соломенной крышей, возле которого толпились местные.

Народу на сходе собралось прилично. При появлении Монаха шепотки смолкли и все бороды повернулись в его сторону. Стоящие за спинами мужиков бабы привстали на цыпочки, пытаясь получше рассмотреть новоявленного ведьмака.

— Здорово, ребятушки, — Монах приветственно взмахнул рукой и лениво обвел взглядом собравшихся. Внешне он выглядел совершенно спокойным, но в груди холодком покалывала тревога.

— Здорово, добрый человек, — вразнобой послышалось из толпы. — Здорова-а-а… Будь здрав…

— Говорят, ты на поселение к нам? — полюбопытствовал рябой мужичонка в расхристанном зипуне. — Заместо старого колдунка?

— Чтой-то вид у тебя бусурманский! — вперед выколупнулась сгорбленная старуха в подметающем землю балахоне и подслеповато прищурилась на Монаха. — Ненашенский ты. А чужакам веры нету!

— Молчи, Мелентьевна! — шикнул на неё Панкратий Власович. — Деревня в защите нуждается! А тебя евоный вид волнует!

— Потому как чужак! Не знает ни обычаев наших, ни правил! — воодушевленная молчанием Монаха, подбоченилась Мелентьевна. — Можа и колдовство у него порченое! Не проймет мизгиря!

— И топора при себе не имеет! — раздалось подозрительное из задних рядов. — Прежний то колдун завсегда с топором на поясе ходил! В топоре самая сила и спрятана!

— В топоре! В топоре сила! — заволновалась толпа. — Почему без топора?

— Дак колдунов топор с ним закопали. Проша им жилы подколенные подсек, да поперек спины топор и оставил. Чтобы ночами колдун по Перге на шастал!

— Не мог Проша тот самый топор прикопать! Он же колдуну защитой служил, не стал бы плоть его терзать! У колдуна много топоров водилося. Но особенный один был!

— Может и не тот, — согласился голос. — Я не проверял.

— То то! А я смотрела… уже после…

— И шо?

— И ничого! Сгинул, как не было. Потому и энтот его не нашел.

— А своего топора у энтого значиться нету? Чего молчишь, ведьмак?

— У вас топор вместо паспорта? — усмехнулся Монах, но деревенские шутку не оценили.

— Самозванец! — громко ахнуло в толпе. — Подосланный! Кого ты нам притащил, дед Панкратий⁈

Стоящий впереди Панкратий Власович испуганно вздернул бороденку, и Монах понял, что нужно спасать ситуацию.

— Топор я к вам не захватил. Зато — вот! — он жестом фокусника извлек из кармана свернутую трубочкой самобранку и потряс ею в воздухе.

— Чаво надо? — визгливо осведомилась скатерка и чихнула.

Толпа тут же затихла, во все глаза уставившись на кусок ткани в руке самозванного ведьмака.

— А принеси нам чего повкуснее! — Монах подмигнула собравшимся. — Хочу народ попотчевать в честь знакомства!

— Лебедей не обещаю. В княжеские хоромы мне доступа нету, — скатерка откашлялась. — Расстегаями обойдетесь. И жидким.

Монах не стал спорить, расстелил ее на земле, и почти сразу на тканьку спланировало две корзинки до верха наполненные плоскими приплюснутыми пирожками с открытой серединой, из которой торчала подозрительного вида начинка. Следом бахнулся здоровенный чугун, расплескав по сторонам дымящееся содержимое. Резко потянуло густым запахом соленых огурцов и вареной рыбы, которую Монах терпеть не мог.

— Калья! — торжественно провозгласила самобранка. — Рыбный суп на огуречном рассоле! Для густоты галки добавлены.

— А из чего галки? — придирчиво поинтересовались из толпы.

— Из порубленной щуки. На муке да на яйцах замешаны. В расстегаях — вяленая репа и ржаное зерно. И курятина с горохом. — отрапортовала самобранка и осведомилась нетерпеливо. — Удовлетворены? Нету больше вопросов? Тогда сворачивай меня скорее, тут дуеть!

За демонстрацией блюд никто не заметил, как ветер подогнал тучи и принялся накрапывать дождь.

— Несите все в хату Мелентьевны! — скомандовал мужикам Панкратий Власович. Толпа одобрительно загудела. Две бабы подхватили корзинки, кто-то из мужиков потащил за ними чугун.

— Отличная идея! — похвалил Монах и придержал деда за плечо. — Погоди, отец. Поговорить нужно.

— Идея… — передразнила Монаха Мелентьевна. — Ты идеями своими зубы не заговаривай. Про топор так и не признался нам. Можа, скрали его? Как у мельника? Мельница-то теперь простаивает! А мельник захирел! Потому как силы лишился!

— Не скрали. Дома лежит. В инструментах. — Монах неопределенно махнул рукой.

— В струментах? — озадаченно пошевелил бородой дед.

— Угу. Останься, отец. Разговор у меня недолгий.

— Ну, коли недолгий, можно и поговорить. И договор обсудить. Пойдём тогда до меня. Это здесь, рядом.

Пока шли к дому, дед все косился на Монаха, а потом не выдержал:

— Ты, я понял, со всеми кушать опасишься?

— Не проголодался еще… — Монах беспечно улыбнулся деду, хотя желудок намекал на обратное.

— С нами откушаешь. Агашка небось все приготовила. Как раз каша должна доспеть.

— Может, не станем утруждать девушку и попросим что-нибудь у самобранки? — предложил Монах, но дед замахал руками.

— Говорю же, готово все! Агашка мастерица на каши. Тебе пироги то её пондравилися?

— Всем пирогам пироги, — слукавил Монах, чтобы не обижать деда.

— То то! Теперь каши отведаешь! Моя Агашка готовить сызмальства обучена! Логаза у нее самая лучшая в Перге!

— Логаза?

— Каша запаренная. Ух, и вкусна.

Агашка встретила Монаха поклоном.

Не поднимая глаз, молча выставила на стол разрекламированную дедом логазу. При виде густой коричневатой размазни аппетит у Монаха пропал. Но проявить неуважение к хозяйке он не мог. Чтобы оттянуть время, поинтересовался — из чего приготовлена каша.

— Из ячменной крупы с горохом. — пробормотала чуть слышно Агашка и встала за спину деду.

Тот хвастливо продолжил:

— На сале сварена! Медом приправлена! Пробуй, ведьмачок.

Монах, скрепя сердце, попробовал. Вкус у каши оказался, мягко говоря, странноватый. Сочетание сладкого и соленого показалось интересным, но все портило оставшееся от сала неприятное жирное послевкусие.

Чтобы отвлечь внимание от логазы, Монах стал расспрашивать о колдуне.

Дед отвечал охотно и вдохновенно, и по мере рассказал борода пополнялась все новыми комочками каши.

— Как занемог колдун — так бабы нашенские поопасились к нему ходить. А Агашка вызвалась. Смелая девка! Она, слышь, чего придумала — в руки колдуну ничего не давала и из рук не принимала. На стулец выставляла, а он уж брал.

Стоящую за спиной деда Агашку залило волной румянца.

Вспыхнув, она быстро зыркнула на Монаха — догадался или нет?

Но Монах хранил безмятежность, хотя для себя сразу сделал пометку о том, что Агашка совсем не так проста, какой хочет показаться. И очень даже может быть, что колдун передал ей свои умения. Не по тому ли она сбежала при первой встрече? Испугалась разоблачения?

— Ты б на мельнице порядок навел. — втолковывал тем временем Монаху Панкратий Власович. — Некуда зерно свозить. Без муки нам никак.

— Что там произошло?

— Да говорю же — теперь и мельник занемог! Дошли до нас слухи, что он топор потерял. А без топора ни тучу грозовую рассечь, ни водяного служить не заставить! Вот мельник с горя то и захирел.

— Не мог он топор потерять, — встряла Агашка. — У Мизгиря мельников топор!

— Бабьи сплетни! — отмахнулся дед. — Мизгирь с мельником не связывается, потому как силу чует. Больше слушай Мелентьевну. Из лесу слух принесла и баламутит народ.

— Меленьтьевна с лесными знается? — заинтересовался Монах.

— Мелентьевна муравками промышляет. Собирает, сушит, настойки готовит. Зелейка она потомственная. У нас в каждой деревне свои зелейки. Агашку мою вот обучает в лечебных травах разбираться.

— И как проходит обучение?

— Березовицу ты уже пробовал. Ответь ему, внучка. — дед обернулся на Агашку и хихикнул. — В конец засмущал мне девку. Налей ему сыти, Агаша.

— Что за сыть?

— А ты не знаешь? — хитро прищурился дед. — Или в твоих краях её не пьют?

— Не пьют, дед, — признался Монах.

— Что вы за варвары такие? Чтобы про сыть не знать? Чтобы сыть не пивать⁈ Медовый взвар это настоянный. Агашка соты в бочку закладывает, заливает теплой водой. Так оно и стоит до той поры, покуда весь мед не растворится.

Агашка молча принесла и подала Монаху чашу с мутно-желтым холодным питьем. Сыть оказалась приторно-сладкой с медовым ароматом и горчинкой в послевкусии.

— Заячью кровь к ней добавила. Несколько капель. Чтобы оттенить приторность меда. — Агашка вскинула на Монаха глазищи и, улыбнувшись уголками губ, пояснила. — Трава такая. Желтеньким цветет. Целительная. Хоть и ядовитая.

Монах покивал и отставил чашу, не допив. В ответ на это Агашка насмешливо дрогнула ресницами — внезапно осмелела.

— Ты дома, Власович? — в дверь стукнуло, и просунулась голова Мелентьевны. Оглядев присутствующих, бабка прошамкала о том, что надо бы обсудить договор с ведьмаком и поманила к себе деда.

Когда Панкратий Власович вышел, Монах не стал терять время зря и прямо спросил улыбающуюся Агашку — приняла ли она силу у колдуна.

Агашка помолчала, а потом выдала дерзкое:

— Хоть и переняла, тебе то что за дело?

— Да так, интересно стало. — пожал плечами Монах. — И как сила — работает?

— Понемногу. Я еще не все понимаю. Мне чудики что-то подсказывают. Я их в подполе в корзинке прячу. Они таракашками перекинулись и сидят тихонько.

— Перге поэтому защитник понадобился? Не надеешься на себя?

— Учусь ведь только. Не все могу. Да и не знает никто, что я взяла от колдуна.

— И Панкратий Власович не знает?

— Дед-то? Что ты! Нет!

— Мне почему призналась? Не боишься, что деду скажу?

— Не боюсь. Я ведь тоже могу всем рассказать, что ты никакой не ведьмак. Хворобой* в сыти не распознал. Бровями удивленно повел. Я заметила.

— Ничего от тебя не скроешь… — Монах потер шрам, прикидывая как лучше спросить у Агашки про Дуню, а она продолжила откровенничать:

— Мельник сказал, что есть во мне зоркость. После того, как чаганашек разглядела.

— Чаганашек… — слово позабавило Монаха. — Это помощники при мельнице? Бесенята?

— Мельниковы служки. Чаганашки. Жиганашки. Моргулютки. Их по-разному кличут. Невидимые для всех. А я вот вижу — сами черненькие, а мордочки белые от муки. И рожки глянцевым блестят. Маленькие, быстрые, топочут, суетятся. Смешные. Мы с дедом часто на мельницу зерно молоть возили. Я любила за ними наблюдать.

— Ты за ними наблюдала, а мельник — за тобой.

Агашка кивнула.

— Мельник сказал, что я в силу войду после того, как меченого встречу. Оттого и убежала из колдунова дома. Увидела тебя — и сердце зашлось. Сладко и страшно.

— Да я вроде не страшный… — улыбнулся Монах.

— Да ты-то что. Сердце птичкой забилось от того, что все сбывается. От слов мельника пророческих. Жутко мне от них, но и хочется, хочется такой ведемой сделаться, чтобы все вокруг приняли и склонились! — в глазах Агашки появился фанатичный блеск, и чем дольше Монах смотрел в них, тем яснее видел другое лицо: нос сучком, кожу — древесную кору, слышал постукивание деревянной ноги по полу — тыррр-тарр, тыррр-тарр, тыррр…

— Мельник мне ладонь смотрел, сказал, я сильной ведемой стать смогу. Посулил долгую жизнь. Только предупредил — чем дольше жить буду, тем сильнее стариться. Каргой сделаюсь, пугалкой для детей. Да мне всё едино. Когда еще то будущее придет. Потому и за колдуном присматривать вызвалась, когда остальные испугались. Все для себя сразу решила.

— Что ж мельнику не поможешь?

— Боюсь еще мизгиря. Вот даже ленту алую, заговоренную, вплела. — Агашка перекинула косу с груди за спину. — Боюсь с ним встретиться. Он девок с деревень требует. А если откажет кто-то — мстит. Мизгирь портун. Не лечит, только портит.

— Девок с деревень…

А не могла ли Дуня угодить прямиком к мизгирю? Нужно будет узнать, где он обитает, — подумал Монах, но спросил о другом.

— А скажи мне, Агаша, не появлялась в вашей Перге незнакомая дева? Такая высокая да тонкая, с длинной косой вроде твоей и в необычной одежде.

— Ты за ней пришел?

— За ней.

— Не было девы. Не видала. Не слыхала. Но можем посмотреть. Мне вещь нужна от нее. Есть у тебя?

— Есть гребень. В доме колдуна остался.

— Тогда иди туда. А я как дедка заснет — прибегу. Обойду Пергу, круг защитный проверю — и к тебе. Ты жди.

Чтобы Монаха не остановили ни Мелентьевна, ни дед, Агаша посыпала ему на голову какой-то сухой травой и подула в лицо. И после этого Монах спокойно прошествовал мимо переругивающихся шепотом стариков и ожидающих поодаль деревенских. Уже в доме задвинул засов на двери, чтобы никто из них не сунулся поговорить о договоре.

Было зябко и неуютно.

Объевшийся пирогов бомка спал среди крошек, свернувшись колечком. Монах не стал его будить.

Дом он успел осмотреть раньше и теперь раздумывал — стоит ли спуститься в подпол. Все склонялось к тому, что стоит, но прежде Монах решил протопить печь.

Вынул из мешка угольки, ссыпал их в топку на непрогоревшие поленья и, пока искал кресало, огонь занялся сам собой!

Желудок снова напомнил о себе — пришлось умасливать самобранку. Рассыпавшись в комплиментах, Монах попросил у склочной скатерки свежевыпеченного хлеба и молока.

— Где я тебе свежевыпеченный в это время возьму… — разворчалась было та, но не смогла противостоять обаянию Монаха и милостиво пообещала поискать.

Очень скоро на столе появился узелок, в котором помещались кругляш хлеба и крынка молока.

— Пришлося в соседнюю деревушку за хлебом метнуться. — пожаловалась самобранка, откашлявшись. — Там домовые злющие. Блюдят хозяйство. Еле успела перехватить.

— Спасибо! Ценю! — от души поблагодарил ее Монах, разламывая пополам ржаную краюшку. — Добрая из тебя получилась бы хозяюшка мужу на радость!

— Свят, свят, свят. — отплевалась самобранка и попросила ее свернуть.

Хлеб оказался чуть кисловатый и пресный. В липковатой мякоти попадались частички сухих трав. Соли не чувствовалось совсем, и Монах вспомнил, что раньше соль считалась большой ценностью.

Монах отщипывал понемногу, запивая молоком и раздумывал о том, где дальше станет искать Дуню.

Агашка явилась, когда он собрался наведаться в подпол.

Проскользнула в дом, но в комнату не пошла — замерла, ощупывая взглядом все вокруг. Волосы ее растрепались, под глазами пролегли круги, топор в руках подрагивал.

— Что-то не так? — тихо поинтересовался Монах и тоже огляделся.

— Дым… вертит-крутит… — выдохнула Агашка. Оставив топор возле порога, быстро подошла к печке, провела ладонями по теплому боку, вслушиваясь в доносящиеся из топки звуки.

— Что — дым?.. — не понял Монах.

— Вертит-крутит… как у ведемы или колдуна… Я уж подумала, что проглядела, не досмотрела тебя…

Поведя плечами, Агашка сбросила широкий черный платок и оказавшись перед Монахом, принялась его обнюхивать. Зрачки её полностью перекрыли радужку, ноздри затрепетали по-звериному, острые белые зубы прикусили до крови губу. Из горла вырвалось утробное глухое ворчание, и Монах невольно попятился, схватившись за защитный опоясок на рубашке.

— Чары тебя берегут… — выдохнула Агашка и тоже отступила. — Потому как простой человек… не ведьмак…

— Что не ведьмак — мы в прошлый раз выяснили. — Монах выдохнул и показал рукой на стол. — Угощайся. Здесь хлеб и молоко.

— Но почему дым крутит?.. — Агашка не обратила внимания на его приглашение.

— Я для растопки угольки из ведьминого дома использовал. — признался Монах.

— Это из какого? — сдвинула брови Агашка.

— Из наших мест. С собой принес. Вон, остатки в мешочке.

Она подошла, обнюхала мешочек и только после того осторожно заглянула внутрь.

— Убедилась?

— Чужим пахнет.

— Это да. Наш мир вашему чужд. — Монах вздохнул. — Собственно за этой ведьмой я сюда и явился. Про нее тебя расспрашивал. Ты присядь, а я расскажу.

И он рассказал Агашке все, что знал о Дуне — интуиция подсказала, что не стоит скрывать от нее правду. Девица слушала, катала хлебный мякиш по столу, задумчиво кивая и все больше хмурясь. А потом попросила Дунин гребешок.

Подержала в ладонях, пошептала и провела зубцами по гладко зачесанным надо лбом волосам, пригладила прядки у висков, косу расплетать не стала. Прикрыв глаза, принялась раскачиваться и бормотать, обращаясь к гребню, чтобы помог.

Гребень, вероятно, послушался, потому что Агашка выдала неожиданное:

— Девица твоя на мельнице… Тоща да бесцветна… Одни волоса только и хороши… спит теперь…

— Спит? — изумился Монах.

— С мельника порчу сняла… от мизгиря защиту выставила… сильная ведема!

Агашка покачнулась и стала заваливаться на бок. Монах придержал ее, не зная, как помочь.

— Молока подай…

Конечно же, молоко!

Монах осторожно поднес крынку к губам, и Агашка жадно глотнула.

Вытянув все до донышка, пожаловалась, что после таких поглядов голова как не ее делается. А молоко недужье хорошо оттягивает.

— Про молоко тоже колдун подсказал?

— С чего бы? Про молоко у нас даже ребятишки знают. Мелентьевна об том учит. Молоко хорошо чары проводит. На него порчу ставят и порчу снимают. По молоку смотрят. Росой разбавляют и пьют, чтобы молодость дольше сохранялась…

— Отличный рецепт! — одобрил Монах. — И на косметологов тратиться не надо!

— Мелентьевна говорила, что колдун и мельник браться, — Агашка облизнула губы и отставила крынку. — Их три было, погодков. Мельник, колдун и мизгирь.

— Дай угадаю. Младшенький отбился от рук?

— Его прабабка испортила. Он слабым уродился, мать родами померла. Бабку ихнюю лешак за собой сманил. Деда медведь задрал на охоте. А отец ихний — из цыганчи. Шалый, перекати-поле. Всех троих прадед с прабабкой и тянули. Прадед кузнецом был, под Сварожьим благословением родился. От него сила к двум старшим перешла. А прабабка младшего пестовала. Она великая пряха была, и соткала ему рубаху паутинную, чтобы силы в ней черпал. А он вместо благодарности прабабку водяному сплавил…

— Дивный ребенок… — Монах привычно поглаживал рубец от шрама. — Эту информацию тоже Мелентьевна поведала?

— Колдун. Уже после того, как я силу у него переняла. Он и топор мне завещал. — Агашка кивнула в сторону порога. — Прадед два топора выковал и страшим братьям раздал.

— Ясно. Ты топор для защиты с собой прихватила?

— Для защиты. Круг подправляла, что колдун вокруг Перги прочертил. От упырей.

— Топором? — удивился Монах.

— Топором прочерчено, топором и подправлено. Я топор вместе с домовыми себе забрала. Уже после.

— Поэтому в доме так тихо было. Никто меня не встретил, к лепешке не притронулся.

— В лапте всех перенесла. Они у колдуна молодые, до дел охочие. Наш то совсем одряхлел, еще дедкиного прадеда нянчил. Теперь с печки ими командует… — Агашка улыбнулась и на щеках проступили аппетитные ямочки.

Монах тоже улыбнулся и вздохнул, подумав о том, как сильно изменится за века ее внешность. И Агашка, словно разгадав его мысли, вдруг промолвила другим, грубоватым, чуть поскрипывающим голосом:

— Побочка от колдовства никого не щадит! Ведеме суждено стать каргой ежели долго вековать станет.

Потом моргнула и провела рукой по лицу, словно просыпаясь:

— Устала. Пойду пока дедка не хватился. И ты поспи пока время еще есть. Утром куклу совью из соломы. Она на мельницу тебя проведет. А пока запри за мной. Чтобы никто не беспокоил.