В Пергу прибыли к вечеру.

Монах тотчас направился к бывшему дому колдуна, но его с Дуней перехватил Панкратий Власович и, не о чем не расспрашивая, повел к себе.

— Агаша велела перестрять. В том доме шумить.

— Шумит? — не понял Монах.

— Заселилася нехристь. Оно и понятно. Ежели дом без догляду, да без хозяина — в нем много кто заселится.

— Погоди, погоди, отец. У меня там бомка остался!

— Сманили твово бомку.

— Но как?..

— Неча было одного надолго оставлять!

— Да как так надолго, отец? Я от силы день отсутствовал!

— Семь дён как тебя видал. — дедок принялся загибать пальцы, что-то бормоча под нос и потом согласно кивнул. — Точно говорю! Семь дён.

— Как так? — Монах переглянулся с Дуней. — Ты что-нибудь понимаешь. принцесса?

— Мы были в нехорошем месте. Возможно, в сгинувших деревнях время течет медленнее.

— Или вообще не движется. Ну, и дела!

— По домам стало детей пугать. За пальцы кусать. В лицо дуть. Щипаться. Кажную ночку так. — рассказывал меж тем дед. — Мелентьевна тень углядела. Травами от нее окуривала. А после и Агаша прознала, что из колдунова дома все тянется. Твой бомка лютуеть.

— И что теперь?

— А ничего. Дом заговорен. Он внутре заперт. Пущай только попробует попужать. Поменялся он. Тот, да не тот. Всем прямая опасностя.

Монах не стал спорить, решив поговорить об этом с Агашей.

Она поджидала всех на крыльце и сразу пригласила в дом.

Уже внутри оглядела Дуню придирчиво и выдохнула с видимым облегчением:

— Так вот ты какая, дева из другого мира!

— Какая?.. — эхом повторила Дуня и покачнулась.

Вдруг накатила такая слабость, что она, не спросившись, опустилась на лавку и привалилась к прохладным деревянным бревнам стены. Стоящая рядом Агашка расплылась, ее голос отдалился.

— Понацепляла! — вынесла вердикт Агаша.

— Так в баню ее! — Панкратий Власович мигнул Монаху. — Пособи, ведьмак. Вместе ловчее допрем.

— Я и один справлюсь, — Монах только примерился, чтобы подхватить сомлевшую Дуню, но Агаша не позволила.

— Сейчас ваш черед мыться. Бусурманку после свожу. — Агаша похлопала Дуню по щекам. — Ей нужно сбросить на огонь. И выпить моей настойки. Но сначала молока!

— Из чего настойка? — Монах заметно тревожился, не хотел оставлять Дуню одну.

— Из варбенки настойка, да, внучка? Силы вертает, плохое отгоняет. Воспрянет твоя бусурманка, ведьмак. Иди ужо за мной, не сумлевайся. — Панкратий Власович потащил Монаха из дома, и Агашка едва успела сунуть ему перевязанную на манер мешочка тряпицу. Внутри перекатывались с сухим шелестом какие-то крупинки, на ощупь напоминающие соль.

Вросший в землю сруб бани затерялся среди сухостоя. Монах не сразу заприметил узкую тропочку, по которой можно было дойти до дверей.

— Вы чего ж траву не выкосили, отец? — попенял он дедку.

— Хыня не велит. Не любит, когда в баню нехристи захаживают. А через эту траву банька для них неприметна.

— Зачем же она нехристей пускает?

— А как откажешь своим? Не по правилам это, ведьмак. — Панкратий Власович слегка подтолкнул Монаха в спину. — Шагай вперед. Да будь сторожко! Хыня наша, ух, и злюща! Меня да Агашку терпит, а чужаков за просто так задереть. Кожу над каменкой навесить, сушить примется.

— Опасная особа. — Монаху расхотелось идти париться, но выказывать свой страх перед дедом он посчитал постыдным.

— Дак ведь за дело серчаеть! Сам я не видал, от батьки слыхал. Баню при нем срубили. И под порожек черную куру закопали. Как и положено. Да только без головы! А баенные этого, ох, и не любять! Знающие-то люди бают, что куре надо голову свернуть и оставить. А они рубанули. Вот и пошло! Мы, веришь, по соседям париться ходили. Это уж после все по правилам сделали. Агашка настояла. Черную куру придушили — и под порог. И хыня приняла. Но чужаков так и не терпит.

— Понял. Принял. — Монах постоял перед разбухшей, слегка перекошенной дверью баньки и, решившись, толкнул ее внутрь. Та подалась неохотно, в пронзительном скрипе петель послышалось насмешливое:

— Задавлююю… захлещууу… запарююю…

И Монах заторопился, попросил, отвесив поклон темноте:

— Баенна хозяйка, будь добра! Пусти в баню помыться, погреться, пожариться, попариться.

— То правильно! — одобрительно подкрякнул в спину Панкратий Власович, и с силой подпихнул Монаха во влажную жаркую муть.

Впереди застонало. Завыло. Сквозь тусклый рассеянный свет Монах успел увидеть, как из-под лавки навстречу ему метнулся веник, нацелился крепкими прутьям, собираясь ударить.

— Вот тебе соль на откуп! — Монах рванул завязки на тряпице и бросил ее в сторону каменки.

Послышался треск и удовлетворенное гмыканье.

Принявшая обличье веника хыня, получив откуп, удивительным образом смилостивилась и, вняв просьбе Монаха, позволила ему остаться.

— Ушлый ты, ведьмак! — похвалил действия Монаха дедок.

— От ушлого слышу! Ловко ты меня в спину турнул, отец!

— Дак поторопил. Чего баню прохлаждать-то. — Панкратий Власович хихикнул. — Скидывай одежу! Пока будем мыться, хыня твое добро простирнеть.

От веника отделилась черная растрепанная тень, выгнулась кошкой, почиркала когтями по доскам и, подхватив вещички Монаха, убралась в угол к кадушке, принялась полоскаться в воде. Упрятанная в карман куртки самобранка вознегодовала от такого самоуправства и начала было возмущенно покрикивать, но когда хыня легонько прошлась по ней когтями — мгновенно отключила звук.

Стараясь лишний раз не пялиться на обдериху, Монах по приказу деда забрался на поло́к и, постаравшись расслабиться, поинтересовался между прочим:

— А что упыри, отец? Перестали доставать деревню?

— Приходют, но об круг спотыкаются. Агашка кажную ночь его выправляет! — Панкратий Власович прошелся веником по спине Монаха. — От ведь как все сложилося, ведьмак. На тебя только надежа и была, а тут внучка рОдная пособила!

— Огонь девка! — похвалил Монах. — Повезло тебе с внучкой, отец!

— Свезло! — Панкратий Власович усмехнулся в бороду. — Хорошая жона из нее выйдет. Одна беда — засиделася в девках. Один ей кривой, другой — косой. Третий — дурачина. Все переборы вела. Всех парней распугала.

— Правильно! Зачем без любви замуж? Даст бог, встретит еще свою половину.

— Да ты никак веруешь? — изумился дедок.

— Да не. Присловье такое.

— Присловье… Слышь, ведьмак, может ты мою Агашу просватаешь? Ты ведьмак, она ведовка. Заживете ладком. И Перга при вас в расцвет войдет.

Не ожидавший такого предложения Монах сначала подумал, что старик шутит. Но тот перестал нахлестывать веником, смотрел серьезно и выжидающе. Хыня тоже затихла в углу — не иначе прислушивалась к разговору.

Ситуация складывалась неприятнейшая. Обидеть отказом старика было нельзя. И Монах решился на откровенность. Погладив шрам, признался со вздохом:

— Нельзя мне жену брать, отец. Всем хороша твоя Агаша, а только муж из меня никакой.

— Отчего на себя наговариваешь?

— Видишь, шрам? Давно он у меня. Как получил — так и пошло. Не сидится мне на месте. Все тянет куда-то. Уж сколько дев красивых и достойных встречал — а тут пустота. — Монах стукнул себя в грудь кулаком. — Пометил меня упырь. От того и скитаюсь. Про это мне потом знакомая ведьма разъяснила.

Объяснение удовлетворило хыню. Она снова зашерудила в углу, а Панкратий Власович разочарованно вздохнул.

— Бобыль, значить. Ну, ведьмаку бобылем быть и положено. Только чего ж ты ту бусурманку с собой таскаешь? И ведь была бы собой дородна, мягка. Так нет же! Худа, длинна. Дунешь, и переломится. Одни глазюки только и полыхають.

— Помог я ей. Верну сейчас домой и дальше в путь отправлюсь.

— И куды наладишься?

— Куда дорога позовет, отец…

Пока в бане парились и разговаривали, Дуня при поддержке Агаши выпила молока и сбросила на огонь нацепленное в сгинувших деревнях.

Пока она пила, Агаша посадила на лежанку спасенную кроху, а заодно и бжутку и маленьким домовым. Раскрошила им пирога и поставила плошку со сливками.

Молоко Дуне помогло. И все же собраться с мыслями удалось не сразу. Никогда еще Дуня не чувствовала себя такой вялой и рассеянной.

Кое как стащив с себя пижаму и лапти, она затолкала их в топку и зашептала, изо всех сил стараясь не сбиться:

— Батюшка ты, царь-огонь, всем ты царям царь, всем ты огням огонь. Будь ты кроток, будь ты милостив! Как ты жарок-пылок, обжигаешь, палишь в чистом поле травы и муравы, чащи и трущобы, у сырого дуба подземельные коренья… Тако же я молюся и корюся тебе-ка, батюшко, царь-огонь, — жги и спали с меня поналипшее-понаприхваченное! А с ними и все скорби и болезни, и страхи и переполохи…

Пламя ухнуло, принялось громко трещать да гудеть. Пригревшаяся на лежанке малявка испугалась и всхлипнула во сне. Дуня потянулась было ее погладить, но Агашка подала ей свернутую в комок паутинную шаль и корзинку.

— Бросай и их следом.

— Зачем?

— Бросай! Все, что с собой принесла, нужно спалить!

Дуня неохотно приняла вещи, а малявка наверху снова захныкала. Когда Агашка отвлеклась, чтобы ее успокоить — Дуня быстро зашвырнула корзинку в печь, а комочек спрятала подмышку. Отчего-то жалко было расставаться с добытым Монахом сокровищем.

Чуть позже, облачившись в чистую рубаху и намотав на ноги мягкие онучи из потемневшего льна, Дуня подвязывала лапти и слушала откровения колдующей над настойкой Агаши.

— Поспешать вам надо в свои края. Потому в баню не пойдешь. До дому дотерпишь. Вербена поможет продержаться. А дома и стены пособят.

— А я бы в баню сходила, — смыть с себя грязь Дуне очень хотелось.

— Дома сходишь. Ты много здесь своего отдала. Да и кровь мизгирева в тебе. Промедлишь — может не отпустить. Навсегда здесь останешься! — Агаша перелила в ковшик из чугуна слегка розоватую жидкость и поставила его на стол перед Дуней. — Пей до дна! Вербенку Мелентьевна собирала. На добро заговаривала. Ей все травы подчиняются.

Поблагодарив, Дуня стала отпивать по глоточкам горячий настой, явственно ощущая, как постепенно проясняется голова и возвращаются силы.

А сама все думала про мизгиреву кровь. Откуда Агаше известно про такое?

— Да уж известно. Молчи! Не спрашивай. Все одно не отвечу. И вот еще — о нем больше не тоскуй, поняла?

— О нем? — Дуню бросило в жар. Как можно невиннее, она переспросила. — Ты про мизгиря?

— А то ты не поняла. — усмехнулась Агаша. — Не про тебя Монах. И ни про кого. Сам по себе он. Бобыль. И ты бобылка.

Эти слова неприятно резанули по сердцу, и Дуня с вызовом спросила:

— А ты?

— И я такая же. Заказано нам обычное бабье счастье. Да и не надо его… Все выпила? Поешь теперь.

Агашка выставила на стол коричневый пирог с подсушенной растрескавшейся коркой. Из-под нее пахнуло луком, гречневой кашей и чем-то неопределяемым, незнакомым.

— Сама пекла. У меня пироги хорошие выходят. — усевшись напротив, подперла рукой щёку. — Да ты сама скажи — нравится тебе али нет?

Дуня сначала хотела отломить кусочек, но побоялась, что начинка рассыплется — и откусила. Тесто показалось жестковатым и грубым, смешанная с какой-то непонятной крупой гречка не до конца пропаренной.

С трудом доев пирог, Дуня все же решила его похвалить. Но от второго уже наотрез отказалась. Желудок и без того был полон.

Агашка настаивать не стала, вдруг напряглась, помрачнела лицом и, подскочив к двери, подставила под нее кочергу. Начала ее поглаживать и беззвучно шептать. Дуня сначала не поняла, что происходит, а потом услышала шорох и тихое царапанье. Кто-то пытался проникнуть в дом. И это были не Монах с дедом.

Удары усилились. Кто-то открыто стал ломиться в дверь. Агашка налегла на кочергу, продолжая шептать. Испугавшись, что одна она не справится, Дуня подбежала помочь. Положила ладони на теплое дерево, пытаясь почувствовать — кто там, снаружи. Длинный загнутый коготь просунулся в щель, едва не задев ее руку. А потом дверь на секунду сделалась прозрачной, и Дуня увидела с той стороны чудовище на четырех лапах, со звериным телом и лепившейся к нему несуразно маленькой, наполовину лысой женской головой.

Росомаха! Откуда она в Перге?

— По твоим следам пришла, — шепнуло рядом. — И круг не удержал. Давай на нее пыхнем огнем. Ты сможешь?

— Постараюсь… Смогу!

Дуне уже доводилось делать что-то подобное. Напрягшись, она представила, как в ладонях собирается жар, как становится все более осязаемым и плотным. Агаша тем временем тоже приникла к двери и зажмурилась. А потом резко взмахнула рукой и выдохнула из себя сгусток огня! По ее знаку, собравшая жар в комок, Дуня тоже швырнула его вперед, и росомаха с той стороны взвыла! Мощной волной ее снесло от дома, огонь опалил шерсть и ожег лицо чудовищу. Жалуясь и проклиная ведьм, оно убралось в ночь, но Агаша не сразу отважилась выглянуть и проверить это. Подождала немного, и только потом сыпанула в щель солью и распахнула дверь.

— Сильно ты у нас наследила. — прошептала, вглядываясь в черноту ночи. — Если богинка следом за росомахой придет — нам ее не остановить.

— Не остановить. — Дуне представилось видение из тумана, и она вздрогнула. — Я хоть сейчас домой! Но как мы туда попадем без бомки?

— Как сюда попали. Вот погоди. — захлопнув дверь, Агаша прошла за печь, чем-то погремела, повозилась и вынесла обернутое в холстину зеркало.

— От колдуна мне досталось. Вместе с топором и чудиками. Знакомо?

Она убрала холстину, и Дуня пораженно выдохнула — перед ней на столе лежало то самое зеркало! С узорами из цветов и листьев, и парой восьмиугольных звезд, побольше и поменьше.

— Откуда…

— Говорю же — колдуново наследство. Сейчас из бани мужики вернутся — и попробую провести обряд. Ты подумай пока — все ли при тебе?

— Со мной только стекла. У Монаха еще самобранка и нож. — про паутинную шаль Дуня намеренно умолчала. Агаша если и почувствовала обман — виду не подала.

Воспользовавшись заминкой, Дуня подошла погладить малявку и бжутку. Прижавшись друг к другу, обе сладко и безмятежно посапывали. Чуть поодаль пристроился черный комочек, прихваченный из сгинувшей деревни. Малыш домовой заснул с зажатой в кулаке недоеденной коркой от пирога — настолько умаялся.

— Поживут пока здесь. А там поглядим. У меня своих чудиков полна корзина.

Агаша помолчала и выдала неожиданное:

— А предложу-ка я их Мелентьевне. Она бабка добрая. Точно не откажет. — Агаша выставила зеркало на столе и зажгла от лучины две толстые грубо слепленные свечи зеленого цвета.

— Эй, девки! Вы что притихли? — в дом ввалились Панкратий Власович и Монах. — И дверь опалить успели! А косы друг дружке не повыдергали?

— Потом расскажу, дед. Затворяй двери. И засов задвинь.

— Чтобы такие красавицы за косы друг друга таскали? Не верю! — с распущенными волосами, в длинной рубахе и смешных штанах Монах удивительным образом вписывался в этот мир. В руках он держал скомканную мокрую одежду и что-то еще, совсем небольшое.

— Вот. Это твое. Прихватил, чтобы тебя почувствовать здесь. И позабыл отдать. — приняв для приличия сконфуженный вид, Монах направился прямиком к Дуне, протягивая ей знакомый гребешок.

— Позабыл⁈

— Ага. Лежал все это время в кармане куртки. Прикинь! Что ты так смотришь? — он невинно улыбнулся и, отвернувшись от Дуни, поинтересовался, чем это так вкусно пахнет.

— Пирогами. — Дуня сжала гребень в руке и вздохнула. Агаша права — у них с Монахом точно ничего не получится. И лучше перестать об этом думать.

— Дак пирогами! Пиро… — подхватил и Панкратий Власович, но сбился, уставившись на размещенное на столе зеркало. — Ты чегой-то удумала, внучка?

— Хочу погадать, дед. Сходи сейчас до Мелентьевны. Я потом за тобой прибегу.

— Дак пироги…

— Сходи до Мелентьевны, дедка! — в голосе Агаши проскользнули повелительные нотки, и Панкратий Власович повернулся вокруг себя и на негнущихся ногах побрел к двери.

Правильно понявший намерения ведьмы Монах догнал деда и обнял на прощание.

— Спасибо, отец! Хорошо было в баньке. Век не забуду!

Панкратий Власович мигнул, неуверенно улыбнулся, но смолчал и вышел в ночь.

— Сурово ты со стариком! — Монах притворил за ним дверь и подошел к столу. — Так, так, так. знакомая вещица. Алатырь наоборот.

— Все то ты знаешь! — Агаша подсыпала к основанию фитилей какой-то порошок и пламя свечей почернело. — Садитесь рядом, возьмитесь за руки.

— Минутка! — Монах подбежал к печке, осторожно погладил спящую троицу и, подхватив сверток со стеклами, расположился, наконец, возле Дуни. — Ты все взяла. принцесса?

— Вроде да. — Дуня показала ему гребень.

— И я вроде бы все. Так. Ножик здесь. Самобранка. Шмотки тоже. Стекла… Мы готовы, красавица. Дай поцелую на прощание. — он потянулся было к Агаше, но она шикнула, чтобы не двигался.

— Возьмитесь за руки. И молчите.

— Как скажешь, красавица! Но знай — ты навсегда в моем сердце! — Монах подмигнул Агаше и чуть сжал Дунину руку.

Свечи чадили и потрескивали, пахло сухими травами и воском. В мутном стекле шевелились и расплывались тени. Постепенно комнату стало затягивать туманом, а в зеркале, наоборот, все яснее проступала знакомая и милая сердцу картина — перед столом голова к голове сгрудились Дунины дорогие помощники: Марыся, Поликарп Иваныч, Звездочка, Хавроний. Мышуха сидела в центре и тыкала лапкой в блюдечко, по которому медленно катился перстенек.

— Меня выглядывают, — только и успела подумать Дуня, а потом ее повлекло вперед и стало затягивать в вязкое как кисель стекло.

— Прощайте… — голос Агаши прозвучал словно через слой ваты.

И мир схлопнулся.