Мельник помог Монаху выбраться на берег и бросил на воду несколько сухих веточек полыни, проворчав про защиту от русалок.

— Почему же с собой их не дали?

— Так не приняла бы вода! Полынька надежный оберег.

— Я в этом убедился… — Монах никак не мог отдышаться. — Русалки меня едва не разорвали. Впечатляющий был квест. Сколько я проболтался на дне?

— Долгонько. Мы с ведемушкой ужо опаситься начали. Я собирался золу в омут сыпануть, а тут ты и всплыл. — Епимах Василич показал на перепачканный черным мешок. — К вечеру дело движется. Солнце за лесок сошло. Вот и считай.

— Нормально так погостил, — Монах смахнул с лица налипшую ряску и, перекатившись на четвереньки, кое-как поднялся. — Думал каких-то пару часов прошло, а не это вот все.

Он задержался взглядом на Дуне, комкающей в руках прозрачное паутинное полотно.

— Ну что, довольна, принцесса?

— Д-да, да! — Дуня запнулась и запоздало поблагодарила. — Спасибо! Спасибо тебе!

— Всегда пожалуйста. Обращайтесь. — Монах встряхнулся и поморщился. — Такое ощущение, что я к вам прямиком из космоса.

— Из какого такого космосу? — озадачился мельник.

— Неважно. Проехали, отец. Мне бы водички. Во рту так гадостно, словно лягушки икру наметали.

— Тебе нужно переодеться, — начала было Дуня, но Монах отмахнулся.

— Не суетись, принцесса. Посижу возле печки, обсохну.

— Липовна, дай воды молодцу! — зычный крик Епимаха Василича далеко разнесся над водой.

— Идууу… Несууу… — на крыльцо выскочила смахивающая на крысу старуха с ковшиком в руках, за ней топтался невысокий старикашка с заплетенной в косицы бородой.

Старуха с почтительным поклоном подала ковшик. Монах залпом проглотил содержимое и сплюнул. Вода ощутимо отдавала гнилью. Противный приторный вкус несвежей рыбы во рту от нее только усилился.

— Ничего. Попустит тебя. — мельник похлопал его по плечу. — Кашки поешь, поспишь и все забудется.

— Забудешь такое, как же. Одна Мамуся чего стоит.

— Была такая. Помню. В соседнем сельце. Ребятишек целый двор погодков и мужик-горлопан. Одежу полоскала в реке на Свистунью, русалки ее и утянули к себе.

— Прабабке твоей привет передал. Не знаю только — поняла она меня или нет. Как увидела березовый прут — только о нем и твердила.

— Она всегда березы любила. Бывало подойдет, обнимет и стоит. Разговаривала с ними. Шепталась. — Епимах Василич высморкался в бороду. — Вот и успокоилась с твоей помощью. Спасибо тебе, добрый человек!

— К столу, к столу, — Липовна потащила из печи чугунок с распаренным месивом внутри. — Гречу на сале протомила. Пока горяченькая надо покушать.

Греча Монах не вдохновила. Пошатываясь, он прошел мимо стола и плюхнулся на лавку. Ноги дрожали. В голове что-то размеренно постукивало.

— Ты бы кашки… — снова завела Липовна, но Монах только поморщился.

— Спасибо. Не хочется. Аппетит русалки забрали.

— Это пройдет… — понимающе покивал мельник. — Ты прежде кашки серки пожуй. Враз все оттянет.

— Мне только серы не хватало для полного счастья.

— А вот погоди! — Епимах Василич мигнул щурку, и дедок сиганул в подпол, с осторожностью поволок оттуда глиняную крынку.

— Там вода… и какие-то кусочки… — Дуня подошла посмотреть, понюхала и объявила радостно. — Пахнет Новым годом!

— Живичкой пахнет. Смолкой сосновой. Живичку в печи с водой протомил, а как всплыла — собрал, промял пока липнуть перестала. В жгутики растянул, на брусочки порезал. Вот тебе и серка.

— Сложный процесс… — Монах решился попробовать кусочек и одобрительно кивнул. Серка по консистенции напоминала жвачку и неожиданно ему понравилась.

— Да что сложного? — подивился мельник. — Была бы живичка. Остальное печка сделает да руки. Ты, главное, запомни — хранить серку нужно в воде, чтобы крошиться не начала. Ну как, оттягивает?

Серка и правда оттянула, и Монах настолько воспрял, что решился попробовать и кашу. В разваренной гречке попадались толстые шматы жирного сала, и после пары ложек Монах сдался. Поблагодарив крысу, сказал, что теперь его очередь удивлять. Эффектным жестом вытащил самобранку, встряхнув, расстелил на столе и попросил:

— Сообрази нам чего-нибудь вкусненького, подруга.

— У меня санитарный день! — отбрил Монаха пронзительный женский голос и, прочихавшись, пожаловался на мокроту да холод. — На дно с собой потащил! Вымочил-выстудил. И вместо бюлетня — еды потребовал, нахал!

Скатерка замолчала лишь после того, как Монах попросил Липовну развесить ее подле печки на просушку.

Сварливая самобранка насмешила мельника и возмутила крысу. Сердито поддернув тканьку, Липовна заявила, что сама попотчует вкусным дорогих гостей.

— Млинами вас угощать стану. Последние яйца на них пустила. А вместо молока — воду взяла. Но ничего — я слово знаю волшебное. Меня млины любят! — взбалтывая тесто деревянной палочкой с рожками на конце, Липовна разворчалась. — Почаровала ты, все ж таки, ведема. А я ведь говорила, чтобы поостереглась! Ну, паутинное полотно от мизгиря убережет. Защита надежная.

Она прервалась и пощипнула себя за сарафан пониже спины.

— Не глазливая вроде. Но примету соблюсти нужно. Тьфу-тьфу-тьфу.

— А по дереву постучать? — Монах с интересом наблюдал за манипуляциями крысы.

— Тебе надо — ты и стучи. Я себе язык защипнула, чтобы дальше дома не ушло .

— Языыык? Эта часть тела у вас так называется?

— Не стрекочи под руку, Монашек! — Липовна еще быстрее завертела мутовкой. — Вы каких млинов хотите — холостых или с припеком? Выбирать особо не из чего. Творога нету. Яиц тоже. Разве что грибы сухие или лук с морквой?

— Путь будут холостые. Как я. — решил за всех Монах. — Но почему млины, а не блины?

— Так намеленные! Из ядрицы. — Епимах Василич удивился его непонятливости. — Мельничка-то постукивает! Вон, первый мешок шелковицы работнички приволокли.

— Хороша мучица! — похвалила Липовна. — Нежна. Духовита! Млины выйдут красные, с солнышком схожие!

— Одно плохо, что кисловаты. Ты медку побольше добавь, не скупись. — щурок нетерпеливо пританцовывал рядом, держа наготове плоскую продолговатую сковородку из глины.

— Кисловаты ему! — возмущенно фыркнула крыса. — Бородой вертеть начал? Привередничать? Забыл, как репу сухую грыз?

— Такое забудешь… — Паисий вздохнул и брякнул сковороду на печь. — Ну, делай как знаешь. А я на мельничку сбегаю. За черту́шками приглядеть.

— Чего на них глядеть? Пашут и пашут, — Епимах Василич поманил щурка к себе. — Ты б в подполе завалы поразобрал. Пойдешь ко мне домовым?

— Да я… — щурок растерянно оглянулся на Липовну. Но та даже хвостом не повела, продолжая нашептывать над тестом.

— Ваша то бывшая хозяйка теперь в богинках. Зачем вам в сиротах оставаться? Дом большой, работы много. Мне помощники нужны.

— Отличное предложение, — одобрил Монах. — А что на это скажет ведемушка?

— Соглашайтесь. — Дуня поглаживала тонкое мягкое полотно паутинной шали и улыбалась. — Здесь вы будете в безопасности. Липовна, ты что молчишь?

— Некогда мне лясы тачать. Млины сами себя не испекут. — проворчала крыса. Но весь ее вид говорил о том, что предложение мельника ей понравилось.

— Значит, порешили? — Епимах Василич жестом фокусника потащил из-за спины старый лапоть и вдруг бросил его щурку с присловьем. — Прими подарок, дедушка-соседушка!

Косички на бороде Паисия взметнулись и обхватили лапоть, а потом щурок пропал. Только из лаптя прогудело довольное: «Хороша соломка, пахуча-а-а!»

— И ты, Липовна, прими от души. — мельник набросил кикиморе на плечи холщевый платочек со скромным кружевцом по краю, и крыса поклонилась в ответ, принимая дар.

— Ловко вы их одомашнили, — восхитился Монах. — Эх, жаль всю березовицу на водяного перевел. Сейчас бы отметили новоселье ребятишек.

— У меня в подполе получше кое-что припасено. — Епимах Василич потер руки и попросил, обратившись к лаптю. — Принеси нам малиновки, Паисий. Закатим пированьице! О прошлом годе лето жаркое выдалось. От него в малиновке и сладость, и крепость.

— С удовольствием выпьем наливочки. Да, ведемушка? — Монах приобнял Дуню, но она передернула плечами, сбрасывая его руку. Светлый образ кумира девичьих грез немного смазался и померк. Дуня была благодарна Монаху за помощь и за шаль, но его фамильярность и шуточки ей не нравились.

За дегустацией наливки и млинов говорили о пустяках. Епимах Василич делился деревенскими байками да сплетнями, Монах, не вдаваясь в детали, рассказывал о своих приключениях и встречах. Липовна все подкладывала на блюдо румяные ноздреватые млины, то и дело шлепая щурка по рукам, чтобы унять его аппетит.

Дуня помалкивала — среди общего веселья ей вдруг сделалось грустно: сначала вспомнились дом и мать, потом Марыська со Звездочкой, пушистая хитрунья Мышуха, добродушный ворчун Поликарп Иваныч и присматривающий за телушкой Хавроний. О матери Дуня совсем не беспокоилась — та наверняка увлечена устройством личной жизни и как обычно думать забыла о неудалой дочери. А вот за помощников переживала — не перессорились ли между собой? Не разбрелись из Замошья кто-куда?

Ночь выдалась тихая, теплая. Лишь изредка доносились из леса протяжные совиные вскрики и негромко пошумливало на мельнице — работа там не прекращалась.

Двойная защита, подновленная нынешним вечером Дуней и мельником, сработала на отлично — возле мельничного подворья не бродили ни упыри, ни другие чуди. Не пытались никого выманить наружу из дома или вломиться внутрь. Мизгирь тоже предпочел затаиться и пока не подавал о себе знаков.

— Будто сердце стучит. Ожила мельница. — Епимах Василич довольно огладил бороду. — К утру народец начнет зерно подвозить. Сорока по деревням новость понесла.

Дуня рассеянно кивнула и поднялась. Потянуло выйти, посидеть на крыльце, поразглядывать звезды. В этом мире они казались Дуне особенными, не такими как дома: большими, яркими, обманчиво-доступными. А после того, как мельник рассказал побасенку о бусах, что снизала из звезд его прабабка, Дуне захотелось попробовать заполучить и себе хотя бы одну. Вдруг здесь это действительно возможно?

— От крыльца не отходи, — предостерег Епимах Василич. — Мало ли кто за кругом отирается.

— Не буду. Просто посижу.

Опасности Дуня не почувствовала, и, осторожно подтолкнув дверь, вышла. Присела на прохладные ступени, прислонившись к перильцам. Слушая плеск воды да негромкий стукоток мельницы, позабыла про звезды — снова потянулась мыслями к ставшему родным Замошью.

— Хорошо здесь, — Монах появился минут через десять, опустился рядом и звонко пришлепнул подлетевшего к лицу комара. — Лучше, чем в омуте. Бррр. Не хочу вспоминать. Вот так и развенчиваются мечты о прекрасных русалках.

— Спасибо, что достал полотно! — пробормотала Дуня, слегка напрягшись.

— Ты уже благодарила меня. Забыла? — Монах повернулся, и на нее приятно пахнуло сосновой смолкой, которую он использовал вместо жвачки. — Чего молчишь? — он смотрел внимательно и серьезно.

— Не молчу. Помню, что благодарила. — Дуня хотела отвернуться, но почему-то не смогла.

Время замедлилось.

Дуня как зачарованная разглядывала длинные ресницы, и ямочку на щеке, и багровый уродливый рубец шрама.

Сердце отстукивало глухо, а потом и вовсе заскользило куда-то вниз.

Они были так близко друг от друга, что казалось еще секунда — и Монах ее поцелует.

— Какие поцелуи? Опомнись! — внутренний голос провыл сиреной. — На тебе обет безбрачия… ведьмы обречены на одиночество… приди в себя! Вспомни, зачем ты здесь!

— Во сколько выдвигаемся на поиски? — Монах первым отвел взгляд и лениво потянулся. — Ушатался я в том омуте. Водяной — противник опасный.

— Поиски… — растерянно повторила Дуня и мысленно отвесила себе оплеуху. — Поиски… гммм… думаю, нам нужно выходить на рассвете. План обсудим по дороге. Точнее — придумаем что-нибудь. Я привыкла действовать по обстоятельствам.

— Принято. Кстати, Липовна поминала про какую-то бжутку. Сказала, что она проведет нас до цели.

— Это пчела. Большая. Размером с птицу.

— И почему я не удивлен? — Монах усмехнулся. — Бжутка, наверное, и говорить умеет?

— Со мной не разговаривала. Только ела. Мед. — Дуня улыбнулась, вспомнив с каким чавканьем бжутка поглощала лакомство.

— Мед — это хорошо. Главное, чтобы бжутка не решила покуситься и на нас тоже. Ты знаешь, что Василич собирается смастерить нам защитные ладанки? Из живицы. Я сказал, чтобы не хлопотал, но он дядька упертый.

— Ладанки из живицы? — заинтересовалась Дуня и поднялась. — Пошли посмотрим?

— Ага… ты видела эту красотищу? — Монах задрал голову, восхищенно присвистнув. — Сколько же их здесь!

Дуня проследила за его взглядом и ахнула — золотистые точечки звезд беспорядочно рассыпались по черному бархату неба как драгоценные бусины разорванного ожерелья.

— Я хотела… думала… хотела попробовать сбить хотя бы одну… — неожиданно призналась она Монаху.

— Не получится. Слишком далеко. Хотя, если подлететь на метле…

— Эксперименты с метлой не входят в мои планы. Пошли, а то ладанки сделают без нас.

— Не могу подняться. Устал. Поможешь? — Монах с улыбкой протянул к Дуне руку.

— Сам справишься. — Дуня резко отпрыгнула и под его тихий смешок ретировалась в дом.

Она успела вовремя — Епимах Василич как раз приступил к изготовлению оберегов. Покосившись на Дуню, если и заметил ее смятение, то ничем не выдал этого.

— Можно мне поучаствовать? — Дуня уселась напротив мельника, пытаясь распознать разложенные по столешнице составляющие рецепта.

— Издал я гляди и учись. И не трещи под руку.

Покровительственные нотки, прозвучавшие в голосе мельника, Дуня восприняла спокойно и с интересом стала следить, как он укладывает в большую ступку можжевеловые иголочки, мелко посеченную дубовую кору, сухие листочки смородины и чистеца лесного и присыпает сверху щепотью рыжеватого порошка.

— Сатанинское зелье? — бесшумно нарисовавшийся позади мельника Монах наклонился понюхать и чихнул. — Крепкая штука!

— А ты не лезь куда не след. По зиме у Терешки Кислокваса на пуд ржаной муки выменял. Ценная штука. Да.

— Терешка дело знает! — похвалил Монах. — Не жалко тебе табачок на ладанку спускать?

— Для того и припасен, чтобы от не́духов лесных защищать.

Епимах Василич неторопливо перетер собранную смесь деревянным пестом, высыпал её на столешницу и попросил Липовну подать живицы.

— А соли добавлять не будете? — поинтересовалась Дуня, мысленно повторив для себя составляющие рецепта.

— Дороговато выйдет. Обойдемся без соли.

Мельник накапал в смесь немного воды и начал перетирать ее вместе с живицей. Из полученного «теста» скатал два круглых шарика и упрятал по одному в небольшие холщевые мешочки.

— Вот вам защита. Держите всегда при себе. А от бывших деревенских используете волчий корень. В сгинувших деревнях на всяких можно нарваться. Ежели сунутся к вам — бросите вперед, они и отступят. Царь-траву и портун обращенный опасится. И ведема-росомаха. И упыри. Отступят. Не полезут. А ежели кто и попробует — рассыпется в труху. — Епимах Василич сходил в закуток за печку и вынес оттуда еще один мешочек, побольше первых двух, с вытканными впереди непонятными символам. Протянул его Монаху с напутствием. — Из мешка корешок не вынимай. Дюже ядовитый.

Монах с осторожностью принял опасный оберег, упрятав поглубже в карман, поинтересовался как иначе называется эта трава?

— Царь-трава. Адамова голова. Много прозваний. Прабабка на Купалу накопала. А я сберег. Там кусочек малый. Вам хватит.

— Мы же можем под паутинным полотном спрятаться. — попыталась откреститься от волчьего корня Дуня.

— Полотно от мизгиря защита. Для прочих — всего лишь паутина. Помни про то. Береги, чтобы не разорвали. Когда думаете идти?

— Рано утром.

— То хорошо. Но без проводника вам деревни не найти.

— Бжутку покличу. — Липовна поднесла Дуне сверточек из промасленной холстины. — В корзинку положь. Здеся млины. Особенные. С припеком. Не для вас. В том доме оставишь, где стекла найдутся. Откупную. По правилам так.

Внимательно оглядев Дуню, вздохнула:

— Уж так ты на Матушку нашу похожа, ведемушка. От того и страшусь за тебя. Если здесь, — она прикоснулась к груди, — затрепещет, потянет, позовет — беги без огляду. Богинка хитра. Про то не забывай. Свидеться вам нельзя. Прошлому с будущим не быть рядом.

Бжутка откликнулась на высвист щурка, влетела толстенькой желтой тушкой и сразу спланировала к меду. Пока она поглощала его с урчанием, Липовна втолковывала, что нужно будет сделать.

— А как мы сгинувшие деревни узнаем? — спохватился Монах. — Вдруг ваша бжутка заблудится?

— Бжутка-то? Не. Вы, главное, за ней держитеся, чтобы в лесу не заплутать. А как увидите среди мха крыши — то деревни и будут. Они недалеко одна от другой. Во мху попряталися. Только крыши из него и торчат.

Совсем скоро занялся розовый рассвет, пришла пора выдвигаться на поиски.

Прощаясь, Дуня пожала руку мельнику и щурку, крепко обняла Липовну.

Она чувствовала, знала откуда-то, что больше никогда их не увидит. И от того голос немного подвел.

— В добрый час ты к нам явилась, ведемушка. С новым домом и новым хозяином пособила. А то и чахли бы никому ненужные и всеми забытые. — расчувствовалась и крыса. — Береги себя. Держись сторожко.

— В добрый час! — потряхивая косичками на бороде, басил щурок. — Пусть дорога ляжет скатеркой.

— Самобранку забыл! — хлопнул себя по лбу Монах.

— Ох, и правда! — захлопотала Липовна. — Где ж она подевалася?

— Да вона, под лавочкой лежить. Сейчас я подам.

Щурок подхватил сладко похрапывающую тканьку и, скатав трубочкой, сунул Монаху.

— Чаво причепился? — зевнула скатерка. — Закрыто на переучет.

— Слова то какие мудреные. — Епимах Василич похлопал Монаха по плечу и вдруг поинтересовался со смешком. — Как там, в будущем? Мельницы стоят?

— Стоят. И работают. И…

— Того мне достаточно, — мельник улыбнулся в бороду. — Ну, прощевайте, гости дорогие. Мучицы бы дал в благодарность, да она вам сейчас без надобности.

Липовна легонько пришлепнула придремнувшую на столе бжутку, пчела взвилась с недовольным жужжанием и вылетела за дверь. Монах с Дуней заторопились за ней, а с порога им вслед долго махали Липовна и Паисий.