Муха в Ленькиной комнате нервно летала под потолком, но вот она спикировала в щель между стеной и шкафом и там затаилась. В комнату вбежали Ленька, Наташка и Коля. Наташка придавила дверь спиной и бессовестно заревела.

– Не реви… Ну пожалуйста, – попросил Коля.

– Тебе ничего, ты гость безответственный, – завыла Наташка. – А Леньке всыплют. Ему всегда за всех попадает…

– Ага, – сказал Коля. – Мне что? Я гость. У меня отец потерялся… У меня вообще никого нет… Я, может, вообще в Африку подамся с Санькой…

– Да перестаньте вы. Чего вы?.. – Ленька сел на кровать, сгорбился, как старичок. – У некоторых такая судьба – отвечать, – сказал он. – Ничего, я уже привык…

Наташка вдруг глаза вытерла, они у нее заблестели с лукавой надеждой.

– Ленька, побежали на остров. Там у летчиков кино в пять часов. Придем после кино – к директору уже поздно. Нас тогда к нему завтра вызовут.

– Все равно, что сегодня, что завтра, – возразил Ленька.

– И не все равно. Завтра понедельник. А в понедельник директору всегда некогда.

– Ну пойдем, – сказал Ленька без особого энтузиазма.

Наташка вырвала лист из тетрадки, принялась записку писать. Ленька и Коля застегнулись, замотали шарфы, рукавицы надели.

В комнату просунулся первоклассник. Волосы стояли у него торчком.

– Соколовы, вы зачем одетые? – медленно поведя глазами, спросил первоклассник. – Куда вы собрались?

– Давай проваливай! – набросилась на него Наташка.

– Я по делу, – первоклассник отпихнул Наташку двумя руками. – Ты, что ли, Чембарцев Коля? – спросил он. – Сведения есть. На гидропост вертолет посылали. Там одни собаки…

– А папа? – Коля побледнел.

– Соколовы, куда вы собрались? – спросил первоклассник. Он заглянул в записку и получил от Наташки подзатыльник.

– Куда собрались, туда и пойдем, – сказала Наташка и вытолкнула первоклассника в дверь. – Проваливай. Не вынюхивай.

– А ты, Соколова Наташа! – выкрикнул первоклассник. – Ты не пихайся.

– Давай, давай… – Наташка прижала дверь спиной.

– Раз собаки на гидропосту, значит он на вездеходе уехал, – объяснил Коле Ленька. – Наверное, у него поломка. Где-нибудь загорает…

– Приказ по поселку Порт, – сказало радио суровым голосом капитана порта. – Третье предупреждение. С этой минуты поселок переходит на штормовое расписание. Никому из помещений не выходить. Лицам, занятым на круглосуточных вахтах, выходить только группами в связке. В случае возникновения аварийных ситуаций звонить и докладывать непосредственно мне.

Наташка медленно сползла по двери на пол.

– Пурга, – выдохнула она. – А мы и не слышали… Этот балбес, Сережка красноухий, он нас в кладовку запихал. А мы отвечай… – Глаза у Наташки стали большими и совсем темными. – А как же мама? – Наташка стала на четвереньки и поползла под кровать, подвывая: – Ой, что нам буде-ет…

Ленька подошел к столу, угрюмо скомкал записку и бросил ее на пол.

В дверь поскребся кто-то. Ленька и Коля мгновенно нырнули под Ленькину койку. Дверь отворилась тихонько. В щель просунулась голова первоклассника. Он оглядел комнату, сложил губы румяным бубликом, чуть слышно присвистнул и ретировался.

На улице застонало, загрохотало, – казалось, сгружали над темной землей тысячи тонн листового железа. Оно летело вниз и сталкивалось друг с другом, выло и грохотало и рвалось с чудовищным и нестерпимым скрежетом. Налетевший снежный заряд сделал воздух непроницаемым для уличных фонарей. Стекла загудели упруго и как бы прогнулись внутрь.

– М-мама в пургу попадет, – сказала Наташка, захлебываясь слезами.

– Она же полярница.

– Если полярница, пурга что, вокруг нее обежит? – пробормотал Ленька. – Конечно, мама пургу заранее услышит. Где-нибудь спрячется, пересидит…

– Ленька, пурга – очень страшно? – спросил Коля шепотом.

– Спрашиваешь! Стихийный ужас. От земли оторвет и шмякнет. И вдребезги.

– Почему вдребезги?

– Потому что ты уже ледяной будешь.

Заскрипела дверь. Ребята затаили дыхание.

– Соколовы! – В комнату вошла Ниночка Вострецова. – Дикари, пожалуйста, молчите у директора про Сережку. Ему по дисциплине отметку снизят, а ему в военное училище поступать… – Войдя, Ниночка принялась поправлять перед зеркалом прическу. – Слышите, Соколовы? – Она повернулась и только тут заметила, что никого нет. – Наверное, в игровой комнате, в хоккей режутся. Вот безответственные микробы… – Ниночка хохотнула красивым голосом и вышла.

Коля прыснул в кулак, показал Леньке, как якобы Ниночка ресницы подводит и загибает. Даже пропел на якобы заграничном языке. Ленька тоже хихикнул. И вдруг Коля спросил:

– Ленька, а вдруг и его?

– Кого?

– Отца.

– Не городи. Тебе же сказали – он с вездеходом. Вездеход кругом закрытый, железный. Пурга ему нипочем. Пересидит… А может, он в избушке охотничьей схоронился. Он местность хорошо знает. – Услыхав сладкий и протяжный Наташкин вздох, Ленька сказал: – Уснула. Она, когда поревет, всегда засыпает. Натура такая… Я всю ночь книжку читал и то не сплю, а она тут же…

Спит Наташка, губами во сне причмокивает и улыбается. Видит Наташка во сне марсианских пионеров с круглыми ушами. Все они в красных галстуках. Главная марсианская пионерка, очень похожая на Наташку, речь говорит, только слов не слышно из-за прекрасной марсианской музыки.

Ленька и Коля смотрят на кроватную сетку.

Дверь снова скрипнула. Мальчишки прижались щека к щеке. Но в комнату никто не вошел.

– Слышь, а может, сегодня не вызовут? – спросил Коля. – Слышишь, чем так лежать, давай я тебя в шашки обыграю. – Коля вылез, тихонько прикрыл дверь, взял шашки и снова нырнул под кровать. Толкнул Леньку, а Ленька спит. Спит и во сне улыбается.

Видит Ленька теплое Черное море.

На берегу город высокий и вывеска, как на вокзале: «Одесса».

По пляжу бегут ребята, среди них Наташка и Коля. С ними пионервожатая – радистка Рая. Она покупает всем ребятам мороженое и говорит: «Угощайтесь. У нас в Одессе мороженого навалом – прямо из Арктики доставляют».

Коля потряс Леньку за плечо.

– Уснул, сморился. У них у обоих натура такая – спят… – Коля потренькал пружинами сетки, лягнул Леньку ногой, в надежде, что тот проснется. Вдруг у самого своего лица Коля увидел скомканную Ленькой записку. Коля развернул ее, разгладил. «Мы ушли на остров кино смотреть…» – прочитал он. И вдруг улыбнулся. Быстро вылез из-под кровати, положил записку на стол и так же быстро юркнул обратно. Коля смотрел над собой в сетку и, улыбаясь, посвистывал. Тихонько посвистывал и весело.

Один мой знакомый мальчик имел привычку свистеть, когда у него было хорошо и весело на душе. Он насвистывал, даже когда читал интересную книжку. Такой был свистун. Однажды учительница вызвала его читать стихи Пушкина о вещем Олеге. Прочитал этот мальчик строчку и от восторга свистнул. А в том месте, где «гробовая змея… выползала…», мальчик так рассвистался, что учительница была вынуждена открыть окно и сказать:

– Лети, милый, на волю, наша школа не для пернатых.

Улетел мальчик. Где-то сейчас летает?..

Коля еще раз глянул на записку. Сказал:

– Для юмора. Проснемся когда – похохочем… – Глаза его закрылись. Улыбаясь во сне, он потянулся, подтолкнул плечом шашки к трубе парового отопления. В полу возле трубы была дырка. Ее позабыли заделать, когда отопление ремонтировали.

Повариха Татьяна Гавриловна, распаренная от съестных паров, поставила на стол тесто. В тесто упала шашка. Уставшая к вечеру повариха подняла голову и закричала:

– Ленька, перестань безобразничать, я тебя за уши оттаскаю.

Дверь в пятнадцатую комнату широко отворилась – вошла Нитка.

– Соколовы, миленькие, вас к директору. Вы про Сережку не говорите, ему в военное училище поступать… – Нитка оглядела комнату. Лицо ее стало сердитым. – Ну, Соколовы, – сказала она. – Действительно, сверхнахалы. Их к директору «немедленно», а они, наверное, в игры играют…

– Нитка…

Нитка оглянулась. Позади нее стоял первоклассник с глазами, широко раскрытыми и почти белыми от переживаний.

– Нитка, они одетые были, – сказал первоклассник. Глаза его почти закатились. – Они куда-то идти собирались…

– Куда идти – пурга…

– Нитка, – голос первоклассника тоненько зазвенел. – У них ушанки были завязаны… И рукавицы.

Нитка потрясла головой:

– Что ты плетешь? Пурга. Ты, может, не слышал?

Первоклассник хлебнул воздуха и заплакал:

– Они тут записку писали. Соколова Наташа писала…

Нитка подошла к столу. Прочитала записку, наспех нацарапанную Наташкиной рукой: «Мы ушли на остров кино смотреть. Не беспокойтесь, нас там покормят».

– Как это – ушли? Когда?

– Перед самым третьим предупреждением…

Нитка бросила записку и вылетела из комнаты.

Первоклассник нос вытер – сделался похожим на маленького старичка.

Пурга за окном ударила грохотом столкнувшихся броненосцев. Единственная в интернате муха, которой Ленька Соколов так гордился, вылетела из-за шкафа и, как привязанная, принялась летать под лампочкой туда-сюда.

Директор школы-интерната сидел в своем кабинете. Напротив него сидел старый учитель физики. На столе лежала Колина десятка.

– Внесем… – бормотал физик. – Странная логика…

– Говорит Центральная арктическая метеостанция. Ураганный ветер, достигнув поселка Порт, движется в юго-западном направлении с возрастающей скоростью. Всем населенным пунктам, расположенным в этом направлении, принять самые срочные меры. Для самолетов закрыты порты Норильск, Салехард…

В кабинет ворвалась Нитка. Выкрикнула:

– Соколовы!.. – И заревела.

– Я – борт семьдесят семь – четыреста пятьдесят шесть. Прошу посадку.

Рая спала на диване, укрытая шубой. Вместо нее дежурила ее сменщица Клава.

– Я – борт семьдесят семь – четыреста пятьдесят шесть. Прошу посадку…

Клава подбежала к дивану:

– Рая, Рая! Володя посадку просит.

– Я – Порт. Борт семьдесят семь – четыреста пятьдесят шесть, вы что, в своем уме? Набирайте предельную высоту и уходите.

– Не могу. Едва дотянул до вас – кончается горючее.

– Куда же ты его дел? Ты же вылетел от нас с полными баками?

– Я – борт семьдесят семь – четыреста пятьдесят шесть, – спокойно прозвучал голос летчика Володи Бойкова. – Поглядите на ваши часы – сколько прошло времени с вылета? Пока дорасчистили полосу, я над ними ходил. Короче – горючее на нуле.

– Черт знает что! – Аэродромный диспетчер приплюсовал к черту многочисленную нечистую силу рангом помельче. – Даю начальника. Я разрешить не могу.

Рая и Клава с ужасом переглянулись, потом посмотрели на часы. Секундная стрелка обежала полный круг, пока не раздался начальственный голос:

– Володя, ты меня слышишь? Садись восточнее нас в тундре, там нет торосов. Садиться будешь на брюхо. Ты меня понял?.. Постарайся пройти над скалами пониже.

– Я – борт семьдесят семь – четыреста пятьдесят шесть. Вас понял.

В комнату номер пятнадцать поспешно вошли Нитка, директор школы Петр Савельевич и совершенно расстроенный учитель физики.

– Я виноват, – бормотал он. – Я на них накричал…

Нитка показала записку. Директор и учитель физики прочитали ее по очереди.

– Погибнут… – Нитка протяжно всхлипнула. – В проливе пурга с двойной силой ду-ует… Там – как в трубе… Их разобьет о торосы.

Может быть, вихрастому первокласснику понравилась роль очевидца, может быть, вид директора и учителя приободрил его, но он тоже вошел, по-свидетельски носом шмыгнул.

– Они одетые были. Ушанки тесемками завязали…

– Ах, как все получилось… Ах, как все получилось… – бормотал физик.

В коридоре толпой стояли ребята – и большие, и маленькие. Они расступились молча, дав дорогу директору и учителю.

Когда дверь в комнату закрылась, Наташка заворочалась во сне и, не открывая глаз, пробормотала:

– Не стягивайте с меня одеяло – мне дует…

– Я – «Фиалка». Борт семьдесят семь – четыреста пятьдесят шесть. Отвечайте. Как у вас? Отвечайте. Володя, это я, Рая… – Рая закусила кружевной платочек зубами.

Кроме нее и Клавы, в радиорубке находился капитан порта.

– Молчит, – прошептала Рая, не выпуская платка из зубов.

– Ему сейчас говорить некогда. Посадить самолет в такую пургу – онемеешь. – Капитан покачал головой, прошелся вдоль комнаты и снова остановился за Раиной вертящейся табуреткой. – Чембарцев не отозвался?

– Нет…

– Я – борт семьдесят семь – четыреста пятьдесят шесть… – четко сказало радио.

И Рая, и Клава, и капитан затаили дыхание.

– Я – борт семьдесят семь – четыреста пятьдесят шесть. Сел на брюхо. Есть раненые. Пришлите вездеходы.

– Слава богу, – облегченно вздохнул капитан. Вытер платком седые виски и затылок вытер. – Позвоню на гидробазу, распоряжусь насчет вездеходов. Уточните их местоположение.

– Я – «Фиалка», я – «Фиалка»! – закричала Рая в микрофон, прижавшись к нему губами. – Уточните ваше местоположение. Я – «Фиалка». Володя, слышишь меня?

Капитан подошел к столику с телефоном. Не успел он снять трубку, как телефон зазвонил.

– Капитан слушает… – Лицо его сначала выразило досаду, потом недоумение, потом некое беспомощное раздражение, какое бывает у занятых людей, когда их отвлекают нелепостями и ерундой. – Что?.. Какие ребята? Через пролив? Какой пролив?.. Что вы городите?

Рая и Клава, смутно догадываясь, о чем речь, встали из-за стола.

Вдруг капитан все мгновенно понял.

– Через пролив?! – закричал он. – Да как!.. – Но тут же взял себя в руки. Осевшим тяжелым голосом сказал: – Вас понял. Принимаю срочные меры.

– Я – борт семьдесят семь – четыреста пятьдесят шесть, – сквозь хрипы и свисты прорвался голос. – Точно местоположение дать не можем. Мы приблизительно в пятнадцати-двадцати километрах от устья залива. Будем давать вездеходам радиопеленг. При подходе включим огни.

Капитан подошел к микрофону.

– Борт семьдесят семь – четыреста пятьдесят шесть, тяжелораненые есть?

– Кажется, нет… В машине лютый холод. Обшивку распороло на застругах.

– Говорит капитан порта. Продержитесь часа три? У нас пропали дети. Ушли в пургу. Вездеходы придется отправить на поиск ребят.

Радио помолчало и ответило как бы со вздохом:

– Что поделаешь, капитан. Постараемся.

Капитан сказал Клаве:

– Включите радиосеть. – Он взял микрофон в руки. По всему поселку, по всем службам и жилым домам разнесся его командирский голос: – Говорит капитан порта! Тревога! Трое ребят из интерната пошли через пролив на остров. Судя по времени, пурга накрыла их в середине пролива. Всем жителям, способным идти в пургу, собраться в клубе порта. Из домов выходить группами, в связке. Морякам с зимующих кораблей, портовым рабочим, работникам аэродрома снарядить спасательные отряды. Повторяю…

– Петр Савельевич, пустите! – Сережка Коновалов, одетый по-штормовому, стоял перед директором в директорском кабинете. Вид у Сережки был решительный и отважный. Не напрасно собирался Сережка Коновалов в военное училище.

Директор сидел за столом, уперев голову в скрещенные ладони. В дверях толпились десятиклассники, как и Сережка Коновалов, одетые по-штормовому.

– Петр Савельевич, мы уже не дети!

Директор переместил ладони к ушам.

– Петр Савельевич, мы уже почти солдаты. А вы…

– Выйди вон, Коновалов.

– Петр Савельевич, меня нужно обязательно пустить… Петр Савельевич, это я виноват. Я пацанов в кладовую запихал.

– Слышите, Коновалов, вам говорит старый, больной человек… – Директор действительно казался очень старым и очень больным. Думал директор о том, что пора ему на пенсию, что уже не может он воспитывать детей, как нужно.

– Петр Савельевич…

– Сережа, я тебе сказал – выйди вон! – Директор поднял голову. – В школе, Сережа, все дети, кроме учителей и обслуживающего персонала.

Десятиклассники в дверях, в том числе здоровенный штангист, который смог бы, не напрягаясь, посадить старого директора на шкаф, опустили головы.

– Петр Савельевич! – в последний раз с безнадежным отчаянием выкрикнул Сережка Коновалов.

На радиостанции капитан порта, уже одетый, чтобы идти в пургу, говорил в микрофон:

– Спасательный отряд с кораблей, пойдете по центру пролива. Спасательный отряд с острова, вы пойдете вдоль вашего берега. Растягивайтесь в цепь, чтобы сомкнуться с моряками. Я поведу отряд порта и добровольцев. Поддерживайте связь со мной и с «Фиалкой». Мои позывные «Парус». Вездеходы и собачьи упряжки зверпромхоза пойдут впереди. Всё! Выходите на лед.

Говорят, сны нужны человеку, как некий громоотвод. Если человек не видит снов, его мозг быстро устанет, а то и вовсе сгорит.

Наташа видела сны с танцами, с цветами и шумными аплодисментами и любила их пересказывать. На что Ленька неизменно ей говорил:

– Завела канитель. Ничего ты не видела – одно твое бахвальство.

Сам Ленька смотрел сны уютно, как смотрят кино. Себя во снах он воспринимал как бы со стороны.

В этот раз видел Ленька летнюю тундру, всю в разноцветных травах, синее море и толстых чаек, важно расхаживающих у самой воды. Как будто он, Ленька, сидит на железной бочке из-под бензина, которую отец насадил на врытый в землю столб, приладил ручки крестом и при помощи этой конструкции, накручивая на нее трос, вытаскивает из воды то тяжелую моторную лодку, то брюхастых белух, у которых спина отливает синим, как вороненая сталь.

Сидит Ленька на бочке и ничего не делает. Отец с матерью ушли на моторке селедку ловить – Леньку с собой не взяли.

Ленька подумал: «Что я – Наташка, чтобы меня не брать? Я побыстрее мамы могу управляться с сетью».

Скачут вокруг Леньки собаки, приближаются к нему вплотную, чтобы его в нос лизнуть и еще как-нибудь выказать собачью радость. Гонит их от себя Ленька, отпихивает и хохочет. Только Казбек, собака серьезная, вожак, к нему ласкаться не лезет. А больше всех лезет Жулик, лохматый и звонкий. Вдруг собаки остановились, уши насторожили и прянули в тундру. Почувствовал Ленька тревогу в сердце, соскочил с бочки, побежал вслед за собаками. А бежать и не нужно. Идет по лощине прямо на собак олененок. Идет, качается на ломких ногах. Голову опустил. Ленька кричит собакам:

«Назад! Назад!»

Стали собаки, окружив олененка кольцом. Рычат, поскольку все, как одна, ездовые и охотничьи. Ленька их растолкал – они рычат, – подошел к олененку, а шкура у олененка серая, даже багровая и шевелится.

«Гнус», – догадался Ленька. Провел рукой по спине олененковой. Олененок вздрогнул, рука вся в крови. Ленька с себя свитер стянул, стал им хлестать олененка и тереть, чтобы гнуса раздавить. Потом, охватив его шею руками, потянул к воде, к морю. Идет олененок, от гнуса слепой. Следом собаки идут, хвосты поджали – почувствовали привыкшими к людям сердцами, что в эту минуту лаять не следует.

Ленька завел олененка в воду. Поливает его из ладошек, и мошка стекает, как серая краска. А там, где мошка слиняла, – шкура олененкова становится белой. Моет Ленька олененка. Глаза отмыл. Из ушей гнуса выгнал. Стоит олененок белый, слабый-слабый. Глядит на Леньку большими лиловыми глазами.

Застрекотал сон. Побежали непонятные быстрые картинки, как иногда бывает на кинопередвижке с изработанной лентой.

Вдруг картинка хорошо пошла, но другая уже.

Видит Ленька себя и веселого олененка совсем здорового. И уже зовут его Васька, и уже он бодается с Жуликом и тычет губами в Ленькины ладони – хлеба просит.

Осенью, когда уходили оленьи стада из приморья, где летом мошкары меньше, в лесотундру, где зимой корма больше, ушел и Васька вместе с ними.

Может, снова придет…

– «Фиалка», отряд с кораблей вышел на лед.

– «Фиалка», отряд с острова вышел в пролив.

– «Фиалка», я – «Парус», все три отряда соединились. Следите за нашими позывными.

– Я – «Фиалка». Борт семьдесят семь – четыреста пятьдесят шесть, как у вас?

– Ничего, сестренка, терпим. Пробоины заделали брезентом. Скоро самолет занесет снегом – будет теплее. Штурману плохо, сестренка… Соображаем чайку погреться.

Рая уставилась на окно, на цветок – бегонию королевскую.

– Не кисни, – сказала Клава. – Наша работа такая – держаться.

На зимовке Соленая Губа гидролог Чембарцев сидел за столом с градусником под мышкой. На столе самовар пофыркивал. Напротив Чембарцева Степан Васильевич сидел с двустволкой в руке.

– Не беги, не беги. Пальну. Дробь бекасиная – сильно не поранит, но и скакать не захочешь.

– Враг ты, Степан. Колода ты. Дети гибнут…

– Не поспеем. До поселка больше ста километров… Покажи температуру.

Гидролог вытащил из-за пазухи градусник, посмотрел и сунул его в стакан с чаем.

– Последний градусник загубил… Сиди, говорю!

– Я – гидропост Топорково, – сказал приемник.

Чембарцев и Степан Васильевич разом вскочили.

– Я – гидропост Топорково. «Фиалка», Чембарцева больше не кличь. Он у нас лежит на печке, мазью намазанный. Обморозился он, Раиса. Посылай ему вездеход с доктором. Ты поняла? Это я, тетя Муся с Соленой Губы. Так что не беспокойся… – Приемник закашлялся с присвистом и тяжело задышал.

– Мария, – выдохнул Степан Васильевич. – Ух, Мария…

– Жива, – прошептал Чембарцев.

– Зимовка Соленая Губа, слушай меня, – сказало радио голосом сморенным, но со строгостью. – Степан, ты слышишь? Это я. Я тут, на Топорково. Я когда выходила, пургу объявили. Я и подумала: с ребятами я еще потом разобраться успею, а гидропост нараспашку, собаки голодные, да еще пурга греха понаделает – и повернула сюда. Евгению скажи, как очнется, – я собак в избу загнала. Сейчас печь затоплю – накормлю.

– Вот! – крикнул Чембарцев. – Она против ветра шла – одна! Женщина! А мы на машине.

– Степан, я тебе говорю: простыни сними. Сними простыни – пургой унесет. Ух, Степан. У меня на мороз повешены…

– Я – «Фиалка». Вызываю гидропост Топорково. Тетя Мусечка, спасибо тебе…

– Пойду, раз велит, сниму простыни, – сказал Степан Васильевич. Надел шапку-ушанку, ватник надел и вышел. Со двора, крытого крепкой крышей, ворвался холод и грохот пурги.

– Я – борт семьдесят семь – четыреста пятьдесят шесть. «Фиалка», как там у вас? Как в проливе?

– Я – «Фиалка». Пока ничего не известно. Как вы держитесь?

– Штурману очень плохо. Другим раненым тоже. Холодно…

Чембарцев схватил полушубок. Обмотал шею шарфом. Когда он надевал шапку, которая не налезала на его забинтованную голову, в избу вошел Степан Васильевич.

– Какие простыни! И столбы повалило… Ты куда это вырядился? Опять?! – Степан Васильевич потянулся к ружью.

– Сколько от нас километров до самолета? – спросил Чембарцев, напялив наконец шапку на голову.

– Километров сорок. А что?

– Плохо им. Похоже, штурману совсем тяжело.

Степан Васильевич повесил ружье на стену.

– Ты дома будь. Попробую собак поднять.

– Что ты надо мной сторожем стоишь?! – закричал на него Чембарцев. – Нянька нашлась бородатая… Что ты там на своих дохлых собаках сделаешь? Ну, одного увезешь. И то вряд ли. Они у тебя еще отдышаться не успели.

– А ты что сделаешь на своей железяке без рации? Даже самолет не найдешь, его, поди, под верх занесло. А собачки учуют. Собачки найдут.

– Вот и грузи собак в вездеход. И нарты грузи. Одеяла, шкуры. Побольше всего… Давай, давай. Так я и Кольку своего быстрее увижу.

– Грузи сам! – проворчал охотник. – Грузи! Чего рот раззявил? Я пойду собак кликну. Упряжку налажу… – Степан Васильевич выскочил во двор с поспешной и нескрываемой радостью и закричал там: – Казбек! Жулик! Буран… Урчун… Сейчас. Сейчас тронемся… Собаки учуют. Найдут… – Потом он снова сунулся в избу, где Чембарцев загружался оленьими шкурами с пола. – Ты ведь насквозь больной. Температура ведь у тебя… – сказал он голосом надтреснутым и неубедительным. – Мазь захвати. На подоконнике. И спирт. Вон бутыль за этажеркой. А это мне давай, для тебя тяжело. – Степан Васильевич отобрал у Чембарцева шкуры, стянул с печи одеяло и вышел во двор к собакам.

Тихо на радиостанции. Часы тикают, словно маятник по вискам бьет. Пурга за окном неслась куда-то бесконечным экспрессом, груженным нечистой силой, которая выла, визжала и улюлюкала. Пищала чужая морзянка, – наверное, пароходы переговаривались между собой в открытом теплом море. Ближние голоса перестали требовать подтверждения их распоряжений и сами на время перестали распоряжаться. Они только спрашивали:

– Я – «Калмык». Я – «Калмык». «Фиалка», как у вас? Как с ребятишками?

– Я – «Тибет». Я – «Тибет». «Фиалка», как там в проливе?

Радистка Рая убавила звук в приемнике, чтобы эти настойчивые голоса не так били в сердце, но стало ей еще тревожнее. Она посмотрела на Клаву, и обе они посмотрели в темноту за окном, и обе от окна отвернулись. Они отчетливо видели, как идут люди, связанные друг с другом веревками. Ветер кидается им под ноги, в спину бьет – валит. Ищут люди за каждым торосом, в каждой трещине льда. Шарят электрическими фонарями. Впереди них идут вездеходы и собачьи упряжки. Светят вездеходы в пургу сильными фарами. Свет электрический упирается прямо во вздыбленный, содранный со льда снег. Бесится пурга возле фар, не дает свету светить. Идут собачьи упряжки, нюхают ветер, ловят мгновенные запахи – может, здесь те, кого ищут, может быть, рядом.

– «Фиалка», я – «Парус». Пока никаких результатов. Свяжись с больницей – налажен ли прием обмороженных? Троих я уже отправил в поселок. Ушли в связке.

– Я – «Фиалка». Все поняла, – сказала Рая четким голосом, каким и требуется отвечать командиру. Она встала, подошла к телефону.

– Больницу. Эмочка? У вас все готово? Сейчас начнут поступать люди… Нет, не нашли… – Она посмотрела на Клаву и носом легонько шумнула, как это делают дети, когда им нужно что-нибудь выпросить. – Клава, я по штормовому расписанию в больнице дежурю.

– Ладно, – сказала Клава, встала и начала одеваться. – Может, сама пойдешь, там все-таки оживленнее.

– Я – РУН-семьсот, – назвался московский голос. – «Фиалка», как там у вас?

– Я – «Фиалка», – ответила Рая далекому главному начальству. – Гидролог Чембарцев нашелся. Обморожен. Лежит с температурой на зимовке Соленая Губа. В безопасности… Борт семьдесят семь – четыреста пятьдесят шесть сел на брюхо в тундре к северо-западу от залива. Есть раненые.

– Как с ребятишками? – спросило начальство.

– Ищем.

– Держите нас в курсе.

– Есть, – ответила Рая.

– Раиса, я пошла… – Клава поцеловала подругу и вышла.

Представила Рая, как Клава пойдет одна, вцепившись в страховочную веревку. Хорошо, что недалеко идти – через улицу. И все равно пурга непременно повалит ее – только бы она веревку не выпустила. Часы тикали и все колотили ее по вискам. Представила Рая новогодний праздник, веселый и шумный. Представила долговязого гидролога Чембарцева. Размешивает Чембарцев шампанское в бокале чайной ложечкой и смотрит, как облепляют ложечку холодные пузырьки, как бегут они вверх витой струйкой. А вокруг танцуют веселые люди. И Рая танцует. Только нехорошо ей – туфля жмет.

– Я – гидропост Топорково, – зашумел в наушниках испуганный запоздалый голос. – Раиса, чьи ребята пропали? Ты чего, Раиса, молчишь? Я тут печку топила, собак кормила, приборку делала, слышу – ребят ищут. Это я, тетя Муся с Соленой Губы. На всех зимовках матери сидят, ждут, – страшно нам, Раиса… Я говорю, не томи, чьи ребята? Ух, Раиса! Ты слышишь?

– Слышу, – прошептала в микрофон Рая.

– Ух, Раиса! Ух, враг! – зашумела в эфире Мария Карповна. – Как мне тут одной, если я мать? А как другим матерям?.. Ну, Раиса, я с тобой побеседую с глазу на глаз, как приеду.

– Слышу, – прошептала в микрофон Рая.