Всю сознательную жизнь Чиж был убеждён, что является хозяином своей судьбы, что непредсказуемые последствия возможны лишь как системный сбой, ошибка программы, что-то из ряда вон выходящее. И только попав на войну, вдруг с удивлением понял, что его, Чижа, жизнь повисла на волоске, и он не в состоянии это изменить. Сбитый с ног, ошарашенный этим открытием, Чижик ясно понял, что он не просто смертен, а внезапно смертен, и нет никаких заклинаний или логических схем, которые гарантированно позволят тебе выжить. Ты можешь быть добрым, злым, талантливым, бездарным, святым или подлым ублюдком – это ровным счётом ничего не значит. И смерть приходит, когда захочет и к кому захочет, и никакой системы в этом нет, и никакой логики не прослеживается. Можно молиться Богу или дьяволу – смерти нет до этого никакого дела.

Рано или поздно к этому ощущению смерти приходят все, попавшие на войну, и человек оказывается перед простым выбором: принять собственную беззащитность с самурайским спокойствием или впустить страх себе под кожу. Чиж не смог стать самураем. Чиж поддался страху.

Он хорошо помнил, когда это произошло.

Их группа выехала на задачу. Необходимо было заминировать перекрёсток, установить фугас на управлении и вывести провод к батальонному опорнику. На выезд поехали он, Вожак, Змей и два разведчика в прикрытии. Старшим был командир роты, Гувер. В те тепличные времена командир ещё лично ездил на задачи.

«Буханка» выгрузила их у разбитой заправки за Минеральным. Дальше дорога шла на мост, а за мостом начинались Вата и Муравейник – сеть хохлячьих опорников, соединённых траншеями и ходами сообщения.

На заправке их должен был ждать батальонный «карандаш», чтобы показать, куда именно выводить провода. Но бойца на месте не было, заправка была пуста.

– Зашибись, – сплюнул Гувер. – Ну я так и думал, в принципе. Точность, сука, вежливость чудаков…

– Может, они в другом месте нас ждут? – спросил Вожак.

Гувер посмотрел на подчинённого, как на глупое насекомое.

– Ты дебил? Ты где-то ещё здесь заправку видишь?

Это был риторический вопрос. Вожак замолчал и отвернулся, решив не злить командира.

– Короче, ждёте меня здесь. Я в батальон, растрясу мудя этим дегенератам. Сидим внутри, не отсвечиваем.

Командир прыгнул в машину, и «буханка» с рёвом укатила в сторону Минерального.

Парни рассосались по заправке.

Чиж зашёл внутрь, предусмотрительно прячась за пробитой снарядами крышей.

Везде царила разруха, стены были иссечены осколками и пулями, под ногами хрустели гильзы и битый кирпич.

– Бляха-муха, ноги сломаешь, – ругнулся Змей.

– О, парни, смотрите, заяц! – крикнул разведчик, указывая стволом автомата в поле.

По полю действительно скакал крупный, вислоухий заяц.

– Сейчас мы его…

Разведос снял оружие с предохранителя, аккуратно, чтобы не вспугнуть, передёрнул затвор, упёр приклад в плечо.

– Сейчас… Иди к папочке…

Первый выстрел стеганул воздух, но заяц не обратил на это никакого внимания, даже ухом не повёл, продолжал прыгать по полю, двигаясь к своей заячьей цели.

– Вот тварь… Ну, погоди… – ругнулся разведчик.

Он выстрелил ещё раз, а потом ещё и ещё. До зайца было метров сорок по прямой, было видно, как пули сбивают травинки рядом с животным, но зайца это как будто совершенно не заботило.

– Заговорённый он, что ли?

– Контуженый, – произнёс Змей. – Он тут такого навидался, что твои пульки ему по барабану.

– Оставьте его, пускай живёт, – сказал Вожак.

Чиж успел подумать, что не видать им зайчатинки на ужин, и тут противно зашелестел воздух и сразу же раздался взрыв.

– А-а-а-а-а… – закричал разведос, хватаясь за лицо. – Я – «триста»…

По ним работал миномёт, «полька».

– Все в укрытие, – заорал Змей.

Помогая раненому, группа забежала за заправку фронтом к Минеральному, парни присели у стены.

– Сука, что делать будем?

Это был первый обстрел в их жизни, никто не знал, что делать.

– Сваливать надо, – произнёс второй разведчик.

– Сидим здесь, – рявкнул Змей. – На открытке у нас нет шансов.

Вторая мина прилетела за заправку и разорвалась в двадцати метрах от группы.

– Внутрь, – крикнул Вожак, – все внутрь.

Пять человек забились в какую-то подсобку. Адреналин кипел в крови.

И в этот момент прилетела третья мина. Это уже была не «полька», калибр был крупнее, перед оглушительным взрывом раздался противный, выворачивающий жилы свист. Мина упала в пяти метрах от входа в подсобку. Осколки градинами пробарабанили по стене.

– Твою ж мать, вот это мы встряли… Сука… – ругнулся Змей.

– Не попадут, – с кривой улыбкой произнёс Вожак. Кого он успокаивал? Группу или самого себя? Разведосы молчали. Раненый прижимал ладонь к лицу, меж пальцев сочилась тоненькая струйка крови.

– Ты как? – спросил Змей у раненого. – Дай гляну…

Разведчик убрал ладонь от лица. Под глазом у него кровила маленькая точка, кожа вокруг вздулась, наливаясь фиолетовым цветом.

– Глаз целый.

А Чижик впал в ступор. Он хорошо помнил, что это произошло после третьего прилёта. Ноги его стали ватные и перестали держать, он присел на корточки и обхватил голову руками. Движение это было неосознанным, рефлекторным. Ему казалось, что нет над головой потолка, и надо закрыться, спрятаться, стать маленьким и невидимым. Он повалился на пол и начал нашёптывать: «Шапка-невидимка, шапка-невидимка». Страх, который он ощутил, был не похож ни на что, с чем ему приходилось сталкиваться в жизни. Он был беспримесный и абсолютный, выжигающий кислород в душе. Этот страх раздавил бойца в одну секунду, и никаких сил не было, чтобы с ним совладать.

Чиж слышал, как затормозила «буханка», как в подсобку влетел Гувер, как машина, развернувшись, на всех парах рванула обратно. Он, лёжа на полу, видел, как в то место, где притормозила «буханка», с коротким свистом прилетел ещё один снаряд, как скривился Гувер, будто от зубной боли. Но всё это он видел словно в воде или в замедленной съёмке, расплывчато и не чётко. И ничего вокруг не имело значения, только его, Чижика, жизнь. И жизнь его наполнилась огромным весом, стала бесценной и единственной во всей вселенной. И на всём свете не было ничего дороже.

– Сидим здесь, – произнёс Гувер, тяжело дыша. – Над нами «птица», корректирует. Минут пятнадцать ей ещё висеть, потом полетит на перезарядку. Над головой потолок – это лучше, чем ничего.

– Потолок не выдержит, – обернулся Змей.

Гувер поглядел наверх, цокнул языком.

– «Польку» выдержит, «стодвадцатку» – нет. Но «стодвадцаткой» не попадут.

– Да вообще не попадут, черти рукожопые, – улыбнулся Вожак.

– Я тоже так думаю, – улыбнулся Гувер в ответ.

Ещё один тяжёлый снаряд упал справа от заправки, на несколько метров отклонившись от той точки, где сидела группа. Взрыв оглушил и заставил всех рефлекторно присесть.

– А плотно кладут, твари… – сказал Змей.

– Сейчас анекдот расскажу, – Гувер неторопливо закурил, прислонившись спиной к стене; руки его подрагивали. – Короче, едет гомосек на мопеде… Дрын-дын-дын! Дрын-дын-дын! Внезапно мопед глохнет. Ну, он слезает, пытается починить – ничего не выходит. Вдруг рядом КамАЗ останавливается, из кабины выпрыгивает здоровенный работяга и участливо так спрашивает: «Что, не заводится?» – «Не заводится», – отвечает гомик тоненьким голоском. «Ну, давай, говорит, толкнём твоё говно». – «Давай, толкнём… А потом – мопедик…»

Парни в голос загоготали. Анекдот был старый, бородатый и несмешной. Но бойцы смеялись искренне, как дети, выдыхая вместе со смехом страшное напряжение, усталость. Этим смехом они побеждали смерть, говорили ей: мы тебя не боимся, сука ты костлявая! У тебя нет над нами никакой власти!.. Чижик не смеялся. Ему было не смешно. Страх слишком глубоко проник под кожу. Смерть по-прежнему была рядом, ещё ничего не закончилось.

Чиж верил в Бога очень отстранённо, скорее, по традиции, молитв не знал, в церковь не ходил. Но сейчас он взывал к Нему со всей страстностью своей испуганной души, просил помощи, поддержки и… жизни, жизни. Пусть умрут все, если так надо, но только он, Чиж, пусть останется жив. И боец злился на Гувера за этот пошлый анекдот. Ему казалось, что его искренний призыв к Богу становится грязным рядом с этим анекдотом, и Господь не примет такую испачканную молитву.

Обстрел закончился так же внезапно, как и начался.

– Вроде всё, – сказал Гувер.

Чижик боялся верить в это, но душа уже очнулась, дёрнулась к свету, впитала в себя надежду.

– «Птица» может вернуться. Переобуется и вернётся. Сидим ещё сорок минут, – произнёс командир.

Время тянулось медленно. В подсобке было не развернуться, поэтому сидели по очереди, уступая место друг другу, давая возможность размять затёкшие ноги. Лишь Чижика никто не трогал. С ним даже не разговаривали, словно его не было рядом. Бойцы стыдились страха своего товарища. Страшно было ему, а стыдно – всем. И даже не так, – всем было страшно, смерти не боятся только дураки. Страшно было всем, но сломался один Чиж, с каждой минутой теряя мужское достоинство. Смотреть на это было противно, и бойцы старались не смотреть. А Чижику было всё равно. Самое главное – он был жив.

Через сорок минут Гувер скомандовал на выход. Группа двойками, держа интервал-дистанцию, выбежала на дорогу в сторону Минерального. Выплёвывая лёгкие на ходу, парни неслись изо всех сил. Они благополучно добежали до поворота в посёлок и скрылись за домами. Больше по ним никто не работал.

Шила в мешке не утаишь. Что-то рассказал Вожак, что-то Змей в курилке, но так или иначе в роте узнали о трусости Чижа. Нет, в глаза его никто не осуждал, и отношение вроде бы не изменилось, но работать с ним в паре больше никто не хотел. В двойке ли, в тройке, но ты должен быть уверен в своём напарнике; ты должен твёрдо знать, что он не бросит тебя в поле, не оставит истекать кровью, не сбежит во время обстрела. В отношении Чижика такой уверенности ни у кого не было. Но сам он и не стремился выходить на задачи. Чиж вообще лишний раз старался не высовываться из подвала, потому что на поверхности периодически прилетало, даже на окраинах Донецка. А в подвале было сухо и надёжно. Чиж стал вечным дневальным: мыл полы, туалеты, сидел на мониторе и на тапике… Наверное, ему было стыдно за своё поведение. Он старался не смотреть в глаза парням, а если смотрел, то словно снизу вверх, заискивая и ожидая поддержки. Но страх смерти был сильнее стыда, сильнее всего на свете, и Чиж продолжал делать всё, чтобы никуда не выезжать. Так прошло полгода.

Потом началась пора отпусков, очередь дошла и до Чижа. Вся сапёрная рота была уверена, что он «запятисотится», просто не вернётся из отпуска. Но он вернулся и словно бы успокоился. У него не было друзей в роте, не было важных дел и занятий. Из всех развлечений самым любимым для Чижа было чтение. В подвале, где сапёры обосновались, постепенно скапливалась небольшая библиотека: какие-то книги привозили гуманитарщики, что-то парни доставали сами, привозили из отпуска. В свободное время Чиж лежал на грубо сколоченных нарах в уголке, занавесившись от мира покрывалом, и читал книги. Ещё его можно было увидеть шлифующим пули, гильзы. Тряпочки и куски войлока, натёртые пастой ГОИ, он хранил в отдельном пакете, постепенно оброс свёрлами, напильниками, паяльником… Из осколков, гильз и пуль он делал сувениры, брелоки и фигурки и без сожаления раздаривал их товарищам. Товарищи ухмылялись, но подарки принимали.

– Чиж, – спросил однажды Инженер. – А ты рисовать умеешь?

– Умею немного, – улыбнулся Чиж.

– А нарисуй нам что-нибудь военное, для души.

Так Чижик начал расписывать стены в подвале. Он нарисовал Чебурашку в бронежилете и крокодила Гену с РПК наперевес, нарисовал бойцов, уходящих по тропе на задачу, молодую женщину с ребёнком на руках, читающую письмо с гравировкой «Z». Картины были нарисованы искусно, мастерски. Стены в подвале словно ожили, стали теплее, примирили тоскующие души бойцов с действительностью.

– Ничего себе, это ты, что ли, нарисовал? – цокнул языком Гувер, когда увидел первую картину.

– Я, товарищ майор… – откликнулся Чиж.

– Ну, норм, рисуй дальше. Подер… Ты где, Подер? – позвал командир замполита. – Смотри, как работать надо! По твоей части боец, а ты вспышку пролюбил. Ничего без меня не можете…

Чижик рисовал, мыл полы, сидел на тапике. Зарплату получал одинаковую вместе со всеми. Это прощалось, пока риск на работе был умеренный. Но потом начался штурм Авдеевки, пошли потери, в подвал проникла смерть. И всем стало плевать, хороший Чиж художник или так себе, потому что в первую очередь он был сапёр. И никто больше не хотел идти на задачу вместо него.

В один из выездов он поехал на разминирование траншеи, а обратно вернулся дёрганый, нервный и оплывший. Словно человек попытался проглотить собственную истерику и подавился. Инженер, бывший в тот выезд старшим группы, нехотя рассказал:

– Приехали на точку, начали движение по траншее… Дошли до второго Тумана. В этот момент хохлы стали накидывать «польками», но не прицельно, просто по периметру отрабатывали. А этот… сдрейфил, бухнулся на землю, ноги обхватил и начал раскачиваться из стороны в сторону. Просто трэш. Я и так его, и эдак, и уговором, и кулаком по морде – без толку. На панике сидит, на меня смотрит и не видит, ну натурально сквозь меня смотрит… Короче, оставили его в траншее, пошли дальше без него. Задачу выполнили, на обратном пути его забрали. А он так и сидел, обхватив ноги, прикинь? Тупо сидел в траншее. Автомат в грязи валяется, рюкзак в стороне… Подняли его на ноги, погнали пинками на выход. Вот и вся история.

– Командиру докладывал? – спросил Калина.

– Да, докладывал.

– Надо с ним что-то делать.

– А что ты с трусом сделаешь? Не обнулять же его за это…

– Да уж… Это не наш метод.

С трусами и пятисотыми в полку поступали просто: командир роты оформлял рапорт об отказе выполнить приказ, вызывал военную полицию и человек уезжал в наручниках. Дальнейшая судьба у такого бойца была незавидной: его ждали штурма в самых проштрафившихся подразделениях на самых лютых направлениях фронта. Обратно в полк никто не возвращался. Официально бойца отправляли в Центр восстановления боеготовности, но по факту это и был штрафбат.

Спас Чижа случай. Как-то раз Гувер приехал из штаба в приподнятом настроении.

– Пришёл приказ из округа – всем бойцам полка оформить удостоверение участника боевых действий.

Рота одобрительно загудела. Полк уже почти год стоял под Авдеевкой, но ветеранские никто так и не получил.

– Нужен один боец в качестве писаря. Заполнять бланки за весь полк. У кого почерк красивый?

После коротких проб Гувер остановил свой выбор на Чижике. Во-первых, у него действительно был ровный каллиграфический почерк. Во-вторых, в роте он стал обузой. На задаче от него пользы не было, а роль вечного дневального всех утомила. Командир убивал двух зайцев одним выстрелом. Через несколько дней, собрав рюкзак и получив командировочное удостоверение, Чиж убыл в Ростов. Первый раз, не считая отпуска, он выходил из подвала с радостью и почти вприпрыжку, можно сказать, летел на крыльях.