Когда «морковка» от гранатомета грохнулась в десятке метров от меня, я этого даже не заметил и беспечно продолжал смотреть в экран смартфона… С моей невнимательностью на войне надо срочно что-то делать! За один лишь неполный месяц, включая случай с незамеченной американской «противопехоткой» под моей ногой, это уже второй раз, когда я делаю опрометчивый поступок, чреватый смертельными последствиями. Это все равно что идти по канату над бездной, праздно болтать по телефону, от скуки поигрывая в «русскую рулетку», при этом чудом миновать гибели. Если так дело пойдет и дальше, я точно долго не протяну. Ну, а если все-таки выживу, то целым останусь едва ли. Что-то надо делать… Непременно надо… Но что? Хотя уже поздно! Делать что-то нужно было раньше. Через сколько там сработает эта упавшая рядом граната от РПГ–7? 5–6 секунд? Не так уж много времени. Это еще с тем условием, что я продолжаю не замечать ее, а пялюсь в телефон, пытаясь заснять где-то на горизонте разрыв после выстрела. В камеру и глаза светит солнце, я ослеплен и не вижу всей картины происходящего. А потому не сразу понимаю, отчего вдруг бойцы рухнули на землю и прячутся за укрытие. Эти парни – зэки, заключенные или, как их называют на войне, «кашники», «контингент» на контракте. Мало ли, испугались с непривычки. Но нет, в отличие от меня они-то как раз поступили максимально правильно и слаженно. А упавший рядом снаряд гранатомета так и не сработал, подарив мне продолжение жизни. Бог его знает, из-за чего, то ли боеприпас не взвелся, то ли порох отсырел, то ли Всевышний приберег меня для какой-то миссии в будущем, но мне снова несказанно повезло.

Ситуация, кстати, случилась на учебном полигоне, а не на фронте. Да, было бы обидно получить ранение в таком месте после нескольких лет безумных приключений на передовой и других опасных территориях.

По полигону бегают, «штурмуют позиции», «эвакуируют раненых», стреляют по целям из снайперских винтовок, РПГ и АГС сотни зэков. На этой фабрике по созданию бойцов за 3 месяца (в идеале, но на практике всегда меньше) из бывших «сидельцев» сделают подготовленных бойцов, отвечающих современным реалиям войны. Их обучают инструкторы с мировым опытом, воевавшие не только в отечественной «Группе Вагнера», но и в различных иностранных ЧВК. Но главное, что мы впервые снимаем парней из «Шторм Z», ведь на телевидении и в министерстве обороны РФ не слишком любят героизировать ребят со сложными судьбами и сроками за спиной. Хотя любому русскому с детства известно, что от тюрьмы и сумы зарекаться у нас не принято. Оступиться в жизни может каждый. И даже каждый безвинный не застрахован от попадания в тюрьму. Но, несмотря на непопулярность темы, ее намеренное замалчивание, редакция РЕН ТВ и «Известий» не побоялись ее поднять.

Лично я к людям из мест не столь отдаленных, отсидевшим по не позорным для мужчины статьям, относился всегда с пониманием, а в юности, признаюсь, еще и с долей уважения. Ну, и дурак же, скажете вы. Безусловно. Но на провинциальных улицах моей родной Старой Руссы тюремно-бандитская романтика, к сожалению, была всегда в почете у пацанов. А потому, напитавшись ложными ценностями, я и сериал «Зона» пересматривал трижды. И блатной шансон звучал из наших магнитол и магнитофонов чаще, чем эстрадная музыка. А песни «Бутырки» и Наговицына я знал наизусть. Мы разговаривали зоновскими жаргонизмами и старались жить хотя бы немного по их понятиям. Спортивные брюки с красной полосой, напоминающей милицейский лампас, не носили. И хотя яблоко из банана не лепили, но кто-нибудь по пьяни из нашей компании мог заругаться на невнимательную продавщицу из-за того, что та по ошибке вместо котлеты в тесте разогрела сосиску в тесте: «Ты, что дура? Я не буду это есть, сосиска на х** похожа!» Бред полный. Как и то, что воровать и совершать мелкие и не только преступления в нашей среде было частью повседневной жизни, а на оставшегося в стороне презренно косились, считая трусом.

Однажды я познакомился с настоящим блатным уголовником, который чалился по тюрьмам и зонам больше десятка лет. Тогда, дважды не поступив в вуз по специальности «дизайн» на факультет архитектуры и строительства, я устроился грузчиком в старорусский продуктовый магазин, которым, как мне тогда казалось, владела семья, скажем так, связанная дружбой с бандитами. Там я два месяца загружал-разгружал «газельки» с товаром, надрывал поясницу мешками с сахаром и картошкой, разбивал об пол пласты замороженных окороков и путассу, подносил тяжелые коробки продавцам, словно снаряды артиллеристам. Иногда в подсобку заходил друг хозяйки, тот самый помотавшийся по лагерям и, с точки зрения моего юного возраста, уже стареющий Юра Клемеха. Как-то раз он зашел туда навеселе и, пользуясь своим привилегированным положением, освободил меня от работы, назначив в этот день своим собутыльником. Крепко выпили. И я узнал, что Юра сидел в одной «хате» с патриархом воровского мира Васей Бриллиантом, который в 1985 году скончался в зловещей соликамской тюрьме Пермского края. «Ничего себе», – впечатлялся я! Юра сидел с Бриллиантом, а я вот сижу с Юрой! И сижу, к моему счастью, на свободе. В тот период моей жизни это было сродни тому, что я выпивал бы с другом Папы Римского или соседом Пабло Эскобара, и этим фактом в своей биографии я еще долго козырял перед друзьями и знакомыми.

– Перед теми, кто прошел Соликамск, я куртку сниму, – с пиететом заявлял Клемеха.

Нигде так не ломали авторитетов, как в этой исправительной колонии. Ходят слухи, что в соликамском «Белом лебеде» лишились своей короны 130 «воров в законе». Их ломали.

Я сочувственно молчал и в знак осуждения «вертухаев», как в нашей среде принято было называть надзирателей, покачивал головой.

– Слышал песню «Лесоповала» «А белый лебедь на пруду качает павшую звезду»? – спросил у меня уважаемый среди блатных уркаган, чье лихое прошлое обманчиво маскировали интеллигентские очки.

– Конечно! – воскликнул я, как можно не знать!

– Так вот не про птицу и водоем она, – заговорщически прохрипел Юра. – А про тюрьму соликамскую и слетевшую с плеч воровскую звезду!

Потому Юра милиционеров презирал. И, нося фамилию Климентов, не терпел, когда его кто-то по неосторожности называл Климент. Климент звучало для сидельца немного оскорбительно. Знал бы он, что Климент – это еще и имя маршала Ворошилова, а тот тем еще страдальцем за свои понятия был и по революционной молодости от жандармов сильно натерпелся: аресты, ссылки, тюрьмы Луганска, Архангельской области, питерские «Кресты», Кольский полуостров, Пермский край, опять же. В тюрьме Климент Ворошилов шел по пути «отрицалова», то есть пренебрегал режимом администрации учреждения, качал систему, подстрекал осужденных на массовые голодовки, терял здоровье в карцерах. В общем, авторитет этого человека признавали, как ни странно, в разных, по сути, противоположных средах.

Оскорблялся и наш водитель магазина Вован Цветков, когда кокетливая продавщица Геля называла его Цветным.

– Не называй меня Цветной! Цветные – это менты! И фамилия моя не мусорская! – злился Вова.

Знали бы Владимир и Юрий, что я сам – сын мента. Хотя батя задержался в милиции ненадолго и был кинологом, а не опером, но факт есть факт.

Почему так мало говорят о заключенных на СВО? Не раз убеждался, что и в обществе, и в СМИ живет предубеждение о том, что воюющие экс-сидельцы – это какие-то отбросы, разбойники, которые вот-вот вернутся к гражданским свободам и натворят еще больше скверных дел. Судят по единичным негативным случаям, которые всплывают в инфополе. Но ведь другие не всплывают, потому что на хороших новостях агентства и каналы много не заработают. В итоге у публики складывается ошибочное мнение.

Я не носитель розовых очков, чтобы превозносить зэков. Я за объективность и против тупых стереотипов.

Да, знаю о случае в Лисичанске, когда в одном из добровольческих подразделений несколько блатных ребят, подписавших контракт ради амнистии, сбились в банду и по-тихому решили развести местных жителей на деньги и продукты, «поставили на счетчик» одинокую женщину. Но по-тихому не вышло. Об аферистах-вымогателях командиры узнали на следующий же день и криминальную тягу рецидивистов жестко прикрутили. Не буду рассказывать, как именно.

Или пишет мне как-то один отслуживший контракт «кашник», при этом зовет на подмогу свою жену и друга. Матерят, угрожают, все из-за поста в моем телеграм-канале: «Ты, мол, героя СВО оклеветал. На бабло попадешь или в тюрьму поедешь, где уж похлопочем о твоем будущем». Нет, чтобы как-то по-человечески начать разговор, задать вопрос без агрессии, получить ответ, да и прояснить ситуацию. Ведь вроде бы в тюремном обществе учат с людьми-то общаться. Или нет? Ну, ладно. Выяснилось, что это пишет тот самый пациент с фотографии, которую мне прислал фронтовой хирург Сергей Кучиц.

«Привезли без сознания раненого вэсэушника, вон, видишь, у него свастика во все плечо? – написал врач. – Подлатали. Еще бегать на протезах будет».

Лица на фото нет, имени и позывного в тексте тоже, личность абсолютно не раскрыта. Даже хирург, что его спасал, не знал, что этот парень наш, из заключенных. Свастика же на плече, ну, значит, нацик укропский! – логичный вывод.

«А свастика во все плечо, так это знак „отрицалова“, – возмутилась жена оскорбленного супруга в комментариях под моим постом, – лагерная наколка моего мужа!»

«Отрицалами» на тюремном сленге называют зэков, конфликтующих с администрацией колонии, отрицающих, не признающих официальную власть зоны. В то время, когда другие осужденные мужики работают, эти принципиально отказываются от любого тюремного труда, живут по воровским понятиям, соответственно, презирают «кума» – начальника зоны и считают, что сотрудничать с ним – это «западло», то есть стыдно, унизительно, ниже своего достоинства.

Я не знаю, как воевал это боец, как именно получил свое ранение, лишившись руки и ноги, и я, конечно, убрал этот пост, хотя там и не видно его лица. Но мне интересно одно: если человек так гордится этим блатным статусом, свастикой на плече и отстаивает свою уркаганскую честь, то как он может продолжать быть «отрицаловом», если подписал контракт с властью, с большим «кумом», как они говорят? Пошел на СВО выполнять работу по договору с администрацией в лице министерства обороны и людей в погонах? Почему на зоне и с обывателем он такой принципиальный, а за ее пределами перед «лампасниками» нет? А если нет, то и выступать за какие-то понятия с пеной у рта глупо и незрело. Ну, или просто фальшиво. А то нередко слова обо всей этой современной воровской романтике являются лишь ширмой для корыстных дел. Когда человеку становится очень нужно, он вдруг легко меняет понятия или трактует их так, как в тот момент удобно и выгодно. Бывает же такое?.. Интересно, что бы ответил на это Вася Бриллиант, посмотрев на нынешнюю ситуацию в блатном мире… А свастику все же, каким бы она там «символом» и знаком в лагерях ни была, бойцам, воюющим против нацизма на Донбассе, носить негоже. Это сугубо мое личное мнение. Я уж молчу об угрозах поставить меня на деньги или создать проблемы в тюрьме. Достойно ли это защитника Отечества? Каждому ли человеку участие в СВО дает индульгенцию на осмысленную агрессию и противозаконные действия? Есть люди, которых ни зона, ни война никогда не поменяют.

А есть те добровольцы из колоний, которые не кричат о своей блатной масти и даже за полгода до своего освобождения из казенного дома берут и подписывают контракт на самую страшную работу в мире: штурмовика, где вероятность выжить, мягко говоря, невысока. Отправляются туда, куда очень мало кто отважится пойти. Зачем, думается? Почему во время обучения такие зэки действуют куда мотивированнее и дисциплинированнее многих других с незапятнанной тюрьмой биографией?

– Ну, я не думал, что на что-то такое способен, – вразвалочку подходит к микрофону парень с позывным Сава и хмуро улыбается. – Значит, есть порох еще, хех! Прорвемся!

Целая очередь к нам встала передать приветы родным. Кто ж знает, сколько из этих ребят смогут вернуться домой живыми…

– Передаю привет близким, – говорит с виду еще более суровый мужчина. – Позывной мой – Дикий. Поди, меня все знают. Село Шаро-Горохон Забайкальского края. Ждите с победой!

– Позывной мой – Колючий, – взял слово боец с колючей многодневной щетиной. – Передаю привет матери и сыну. Ждите.

– Коллективчики уже сложились, духом настроены, – рассказывает, картавя, следующий парень с позывным Карел. – Готовы, готовы, в принципе, уже идти. Ждем команды уже!

– Да, ждем, когда уже пойдем защищать Родину, – подхватывает речь друга товарищ с внешностью мушкетера и позывным Костыль. – Для нашего будущего, для детей, для родителей, во имя истории нашей.

Многим из тех, кого я встретил на том полигоне, до «звонка» оставалось не так уж и долго. Или тем, с кем я встречал Новый год на позициях под Соледаром. Могли бы доотбыть и гулять вольно, воздухом свободы упиваться. Но нет. Значит, не только ради амнистии пришли на войну, не ради этого ставят жизнь на кон. Может быть, из любви к Родине, а кто-то, может, для того чтобы искупить грехи перед Богом. А чаще перед матерью.

– Хочу выразить слова благодарности своим родителям, – говорит боец группы «Шрама» спецназа «Ахмат» с позывным Душа, тоже бывший заключенный. Он говорит, немного стесняясь, представляя вместо объектива видеокамеры тех, к кому обращается сейчас с теплотой в голосе. А ведь еще минуту назад он с оружием в руках решительно охранял наши с оператором жизни, рискуя своей.

– Также я хочу извиниться, – продолжает Душа. – Если где-то был неправ, что-то сделал в своей жизни не так… Приношу искренние… искренние извинения своей семье, прошу прощения. Простите меня, пожалуйста, родители, мама и папа… Также хочу передать привет своей супруге Анжелике. Я тебя очень сильно люблю, у нас все с тобой получится.

Они хотят, чтобы все получилось… Любой человек может попасть в тюрьму. Любой, даже хороший человек. И если он не конченое животное, не профессиональный криминальный элемент, осознанно избравший воровской путь, то, выходя из тюрьмы на волю, он хочет, чтобы у него получилось: получилось избежать роковых ошибок и поменять свою жизнь к лучшему. СВО – как раз один из шансов все исправить. Конечно, для этого еще нужно выжить на войне. Но если получится это, то и все остальное уже будет по силам.

Мы встречаем одного из таких парней и в бригаде «Волки». Но прежде нам предстояло преодолеть опасный путь в Соледар сквозь пожарища уничтоженных врагом частных домов, поработать кромешной ночью с артиллеристами подразделения и запомнить навсегда «звук смерти», звук летящего fpv-дрона… летящего мимо, потому что его целью было что-то более крупное и важное. Расположившись в холодном подвале многоэтажного дома, где мыши бегают по головам, пока ты спишь, мы попали в одно помещение с молодым, но уже обильно полысевшим бойцом. Его позывной – Месси, и он на ноутбуке играет в стратегию. Говорит, выбрал себе такое второе имя в честь великого футболиста, потому что он и сам по себе такой же стратег. И так же хорошо видит поле, находя бреши и взламывая оборону противника, будучи оператором БПЛА. На зоне он отсидел немало. Но! Сумел ТАМ заочно окончить бакалавриат финансового университета!

– Во всех лагерях, где я был, – со смущенной улыбкой рассказывал мне Месси, – максимум три человека учились. Потому что это реально сложно. Но сложно не учиться само по себе, а именно потому что не дают учиться. Препоны постоянные. Ну, и соответственно, деньги на это.

Вот такие они разные, наши герои, с разными судьбами, объединенные теперь одной целью – добиться победы для своего Отечества. Правда, официальная история государства вряд ли оставит для них место в учебниках. Хотелось бы ошибиться, но «Проект К» наверняка останется в высоких летописях задвинутым на третий план, если вообще не обделенным вниманием, спрятанным за ширмой других воинских контингентов. Нередко бывает, что на плечах одних людей на пьедестал выезжают другие, с более политкорректной репутацией. Так всегда было. И награждают нередко тех, кто ближе к начальству, а не к передовой. Но настоящий подвиг зека это никогда не отменит. Потому что он был, есть и будет. И потому что хотя бы мы с вами о нем не забудем.