– Ты уволен! Пиши заявление по собственному, хотя после такого тебя вряд ли примут на работу в мало-мальски приличную редакцию…

В глазах начальника промелькнули две эмоции. Сначала презрение – эмоция подсознания, поверхностная, вспыхивающая в первые секунды ярким шипящим пламенем, как сера на спичке, неумолимо перетекающая в эмоцию сознания – ровное горение, испепеляющее и мучительно долгое, каким бывают только сожаление и разочарование. Хотелось рыдать от несправедливости: ну, как же так, ведь еще три-четыре года назад в нас, военкоров, верили, за нас переживали, чествовали на самых высоких уровнях, нас почти боготворили. Мою руку в кулуарах жал Федор Бондарчук, выражая восхищение, а Валерий Сюткин спел мне несколько песен, глядя в глаза. Мы могли часами общаться с президентом своей страны… А теперь ушли на четвертый план. Все утомило: и сама война, которая больше не вызывает тех эмоций и сопереживания у людей, что в 2022-м, и наши репортажи, прилизанные сначала офицерами минобороны, а потом и редакторами. Приелись все эти сюжеты, в которых из года в год повторяется одно и то же, вот только снимаются они все с большей опасностью для жизни. Обыденным и привычным для всех стал смертельный риск военкоров во время съемок этих никому не нужных и бесконечно похожих друг на друга «новостей». Теперь это просто буднично унылая, а значит обесцененная работа. Как обесценены долгой войной ранения и гибель солдат, военкоров, гражданских людей. Это перестало удивлять, пугать или трогать зрителя, он устал, он видел по телевизору и в соцсетях о войне все, что можно и нельзя. Он мог от первого лица наблюдать ужасную схватку штурмовиков на ножах, жестокую драку насмерть двух думающих одинаково, говорящих на одном языке, выросших на одних и тех же книгах, фильмах и музыке парней, отличающихся в тот момент лишь цветом повязок на форме. Смертельная «зарница»… Через объектив экшн-камеры бойца зритель был практически участником всех самых ожесточенных штурмов городов и поселков, самых выдающихся и удивительных операций СВО. Благодаря камере наших дронов и вражеским интернет-каналам зритель множество раз пересекал ЛБС и видел смерть во всех ее ужасных проявлениях, видел, как воюет враг, и знает, что он о нас думает. С помощью этих маленьких камер, телеграм-сообществ и репостов военблогеров зритель видел героизм, трусость, предательство и самопожертвование. Он видел юмор и страх, видел последние секунды сотен чужих жизней. Да! Зритель сам десятки раз умирал и рождался, чтобы снова прожить какую-то фронтовую ситуацию, но лучше новую, чтобы не наскучило.

Ну, чем искушенного человека может удивить и развлечь гражданский военкор, периодически бывающий на позициях? Он уже не сможет снять эффектнее, показать эксклюзивнее, чем все то, что уже было и еще будет об этой войне. Военный репортер, если он, конечно, одарен, способен лишь рассказать историю со всем драматизмом повествования, создать живую картину реальности или нужное государству пропагандистское полотно. Но истории имеют свойство надоедать, а уж пропаганда и тем паче все чаще вызывает рвотные позывы и раздражение. А если отбросить всю эту медийную возню и борьбу за интерес зрителя, то понятно, что от войны устал и народ. Не только от репортажей и уровня их интересности. От бесконечных взрывов и атак, от смертей устал, от похорон с российскими триколорами на могилах. Не может человек долго жить в войне… Ему нужны мир, безопасность, радость и счастье. От страданий, повсеместного милитаризма, конфликтов на земле и борьбы идеологий окружающих он раздраженно отмахнется, устранится, если это только возможно. И стоит ли винить обывателя в том, что он больше не хочет жить боевыми действиями, не имеет желания тратить часть зарплаты и пенсии на гуманитарную помощь в условиях растущей инфляции, а уж тем более ежедневно смотреть репортажи военкоров?

«Все в прошлом, Дмитрий. Смирись. Ты знал, что все проходит или меняет форму. Просто делай работу, исходя из новых реалий, и не жди былых оваций. Тебя списали не потому, что ты стал хуже, просто время изменилось», – по свойственной эгоисту дурацкой привычке оправдывал я себя, не сразу осознавая, что стою перед начальником, качаясь, и не могу вымолвить ни слова просто потому, что не шевелится язык, ведь я пьян в стельку!

Я завалил уже не одно задание редакции из-за своего почти беспросветного запоя, своих ментальных проблем, усугубленных алкоголем и препаратами. Вот из-за этого меня увольняют, а не потому, что изменилось время… Я оправдывал себя посттравматическим синдромом, тяжестью пережитого на войне, неоцененностью, а еще бессмысленностью иной работы, кроме фронтовой. В неудачах винил всех, кроме себя, а потому деградировал и в конце концов просто сломался. Не пережил взлета и постепенного падения в исходную точку. Но дело в том, что в исходную точку никогда нельзя вернуться, как нельзя вернуться в уже несуществующее прошлое. Это уже другая точка, и нужно уметь перестроиться и жить настоящим, тем, которое тебе дано. Из настоящего всегда можно сделать довольно интересное будущее, но… Начальник предупреждал: с войны вернуться трудно, она затягивает, как болото, и те, кто погрузился в нее глубоко и надолго, часто потом не могут работать в гражданской жизни, как раньше. Я не верил. Я думал это точно будет не со мной. Доказывал, что по-прежнему остаюсь лучшей своей версией, разносторонним и развивающимся специалистом. Но в какой-то момент даже не заметил, что начинаю врать самому себе, прятать опасения подальше от своего разума, утрамбовывать неприятные мысли поглубже.

«Я не деградирую, – убеждал я себя. – Я смогу вернуться и бросить пить в любой момент. Я все тот же, обо мне еще заговорят». Но меня затянуло, и я сломался… Было так горько и стыдно перед шефом, что не оправдал, не послушал, что подвел, разочаровал… Перед тем как он развернулся и ушел прочь, он сказал:

– Вероятно, тебя лишат госнаграды. Таков регламент… Мне жаль, Димонстер… Но это конец.

В глазах потемнело, а в голову отдалось сильнейшей болью, словно в черепную коробку залили свинец, и он пульсировал с силой разрывающихся глубинных бомб. Я зажмурился, почувствовав, как сухой язык прилип к небу, а к горлу подкатила тошнота. Все, что я сейчас слышал, – это эхом доносившиеся обрывки фраз телеэфира: «…уволен с должности командира…», «рассматривается вопрос о пересмотре и лишении его государственных наград…», «…по регламенту расследования уголовных дел военной прокуратурой…», «…это конец карьеры и крушение мифа о герое СВО…».

…Я разлепил глаза, с трудом оторвал голову от подушки и увидел, как передо мной пляшут два полупрозрачных телевизора, пытающихся соединиться воедино. Они распространяли по комнате голос безликого корреспондента, вещающего в этой дурацкой, в одинаковой для всех репортеров федеральных телеканалов манере. Текст зачитывался будто отдельно от происходящего на экране, в автоматическом режиме, со стандартными нотками и клишированными для корров фонетическими приемами так, словно автор сюжета в момент записи думал не о сюжете, а о том, что нужно не забыть купить рыбные стейки и кунжутный соус для сегодняшнего ужина.

«…Таким образом, командир подразделения добровольческого отряда с позывным Харон пытался обмануть не только подписчиков своего канала, но и руководство армейского корпуса. Попытка получить звание Героя России для авантюриста едва не оказалась успешной. Исходные файлы видеодоказательств своих липовых „подвигов“, сгенерированных с помощью искусственного интеллекта, изъяты следствием и могут стать уликами в уголовном деле о мошенничестве. В частности, фейковая прямая трансляция с поражением дронами сразу четырех танков „Абрамс“ в течение 30 секунд, нашумевшее видео якобы объективного контроля, где Харон с одной лишь саперной лопаткой в руках в одиночку расправляется с половиной взвода боевиков „Кракена“[17], и серия роликов о дерзкой операции его отряда, проникнувшего в оккупированный ВСУ Славянск по дну реки Казенный Торец на нескольких батискафах. При этом командир умудрился собрать с граждан два миллиона донатов на водолазную экипировку и вооружение для своих несуществующих подводных диверсий».

Острый ужас, как стальной шампур, резко пронзил мое нутро. Неужели мое увольнение за пьянку было не кошмаром, а явью?! Ведь я нахожусь в состоянии сильнейшего похмелья… Не может быть, ведь я не пил больше 10 лет! Смахнув с лица липкий пот, начал судорожно вспоминать… Что со мной произошло, почему я вдруг напился?.. И, судя по самочувствию, опухшему щетинистому лицу и бардаку в комнате, не «вдруг». Я пил точно не один день… Или ночь… За окном темно. Сейчас ночь или раннее утро? Совсем ничего не понимаю… Что делать?.. Так, где телефон… Ага, несколько пропущенных звонков и 6 уведомлений, но вроде все не так критично. Редакторы итоговой программы просят репортаж на воскресенье. Отлично, значит я все-таки не уволен. По крайней мере, пока, ведь воскресенье наступит… хм, согласно календарю… завтра! И значит у меня в запасе еще целый… сколько-сколько??. Ох, е!! На часах уже 19:50! Темень за окном не утренняя, а вечерняя. Ок. Тогда надо очень торопиться, но все шансы успеть снять сюжет, написать и до завтра отправить в редакцию есть.

Я достаю редакционный хэнд-пад, усовершенствованный джойстик, похожий на тот, что продавался в старой версии приставки «PlayStation 6». Переключаю вечерний выпуск новостей Рен ТВ, на полуслове оборвав в который раз помолодевшую ведущую Ксению Седунову, и настраиваюсь на прямую трансляцию с камеры моего репортажного дрона. Беспилотник стоит на балконе в постоянной готовности к мгновенному взлету, за что спасибо оператору Кириллу Пикторинскому, который со свойственной ему щепетильностью обслуживает технику. Его некогда трехцветная «борода на удачу» за годы СВО полностью поседела, и теперь мы все реже ездим на фронт испытывать прочность ее фортуны. Но иногда приходится в отличие от более богатых телекомпаний типа ВГТРК и Russia Tomorrow, которые смогли сократить смертность военкоров до нуля за счет дорогостоящих роботокомплексов, внедренных на всех направлениях фронта от Львовского и Варшавского, до Вильнюс-Рижского и даже в союзной группировке войск Балтийского флота ВС РФ и ВМФ США у северо-восточных берегов Германии. Их дистанционная репортерская система снимает репортажи на ЛБС практически в режиме онлайн, конечно, не забывая при этом скрывать от врага окружающий позиции ландшафт, меняя его с помощью все тех же нейросетей. Применение ИИ в этом смысле не нарушает законов РФ и правил журналистской этики. Классные получаются спецрепортажи и документалки, ничего не скажешь. Благо, объем госфинансирования позволяет. Но говорят, что и МИЦ «Известия» вскоре обзаведется подобным комплексом, и хорошо бы, чтоб на нашем с Кирей направлении.

А пока мы вынуждены по старинке мотаться на «передок» через подземные туннели, молясь, чтобы нас не засекли сейсмодроны. Уже были случаи, когда барражирующие в небе еэсовские беспилотники реагировали даже на вибрацию воздушных подушек «буханок», летящих по укромным коридорам. Дроны засекали объект и пикировали вниз, пробивая слои грунта и бетона. Что уж говорить о уязвимости шумной тяжелой техники, которая все еще передвигается за счет резиновых рельсов и платформ на мягких валах. Наш ВПК по-прежнему реагирует на современные реалии войны с некоторым опозданием. Но мы, русские, хотя и долго запрягаем, но зато потом быстро едем, а точнее летим. Будут и для танков, и для артиллерии воздушные подушки. А пока спасибо волонтерам за возможность обезопасить гремящие, как ведро с болтами, но такие родные и незаменимые на войне уазики.

Итак, времени для выездных съемок нет, поэтому летим! Сделаем все в экспресс-формате, а заодно, например, не погибнем. Мне кажется, далеко не самый плохой бонус для этого вечера субботы. Впрочем, похмельная голова так раскалывается, что хочется уже самому удавиться. Какого черта я забухал спустя 10 лет?.. Сажусь перед огромным экраном и давлю на стики хэнд-пада: ну, не подведи, родимый! Дрон взвизгнул скоростными моторчиками и выпорхнул с балкона на темную улицу. Слава Богу, его камера и программное обеспечение способны не только вести съемку и обрабатывать видео во мраке, но и превращать его в довольно сносную контрастно-светлую картинку, будто все действие происходит в белые ночи. Ах, Питер… Как давно я там не был. С тех самых пор, как город стал прифронтовым, и теперь туда можно въехать лишь по прописке. Ну, ничего, главное, чтобы нашу Северную столицу продолжал хранить купол во избежание повторного ракетного удара со стороны Финляндии, ну, теперь уже бывшей Финляндии…

Под Черновцами с лету беру интервью у одного из рембатовцев. Тот жалуется на капризы искусственного интеллекта БПЛА.

– Начинают специально отклоняться от цели и мазать, если их слишком долго эксплуатируют, – делится боец с позывным Винт. – Вредные стали. Того и гляди профсоюз создадут… Не дай Бог, конечно.

– Сплюнь… – говорю бойцу, а сам думаю: «Как же все-таки неестественно брать интервью дроном. Человек живой стоит, а перед ним жужжащая машинка с выдвинутой пушкой-микрофоном и голос, как в трубке телефона. Нет зрительного контакта, обмена энергией, да и доверия нет. Беседа в неравных условиях: боец тут, в сырости и под угрозой смерти, а военкор там, в тепле и безопасности. Хотя бы вон, как у коллег было бы». Замечаю через объектив камеры силуэт военкора ВГТРК Сладкова. Точнее, его онлайн-голограммы. Хорошее техническое решение. Дядя Саша в очках виртуальной реальности дома, а его полетный дрон перемещается по фронту и переносит его голограмму на место. Тот может совершать прямые включения, общаться с бойцами глаза в глаза, вот это уровень!.. Ходят слухи даже, что Александр Валерич оцифровал свой мозг и, по сути, может уже вообще не работать. Его виртуальная копия все сделает за него. Мэтр хоть и заслужил отдых, но, думаю, если это правда, то быстро заскучает. Настоящий репортер – это диагноз, не усидит он долго без дела.

– Кирь, – кричу напарнику и морщусь от боли, словно мой мозг зажали в тисках. – Смени меня, пожалуйста, я уже пару часов лечу, мутит… Там до тернопольских позиций осталось чуть больше сотки километров. Только лети по «выделенке» аккуратнее, сегодня че-то активный БПЛА-движняк в сторону Львова идет: меня уже пару раз бортанули Линатовские «птички». Тоже, видать, работать летят! Ну, стопудово штурм сегодня заснимем! Линат просто так столько дронов на съемку не посылает. Ты, кстати, знаешь, что он из пресс-службы группировки «Запад» ушел? Сейчас на кремлевский военный пул работает, считай, глазами Верховного Главнокомандующего по всему фронту… Блин, ну, его «птицы» быстрее нашей в полтора раза. Какая тут может быть справедливая конкуренция!..

Я вышел подышать воздухом на балкон. Соленый черноморский бриз действовал на похмелье куда лучше огуречного рассола. Целебное дыхание моря. Как же замечательно, что мы передислоцировались из Луганска в Одессу. Там, в Луганде, правда, уже метро строят по всей республике. ЛНР уже не та, что раньше. Но все равно, в освобожденной Одессе как-то поуютнее и повеселее. Поначалу, правда, напрягала близость расположения одного из подразделений «Повстанческого украинского корпуса» (да-да, себя они привыкли сокращенно называть чуть иначе ПКУ, а «ПУК» – это уже российская фронтовая беззлобная подколка), все-таки бывшие вэсэушники как никак, хоть и идейно переметнувшиеся. Но потом как-то пообщались с ними, вроде обычные мужики, без всякой бандеровщины в головах. Да и за пару лет одесситы показали себя в боях надежными воинами. Дезертиров, кстати, почти нет в их рядах, что примечательно. Ну, по сути, с них-то и начался переворот в ВСУ. Сторчавшегося Зеленского летом куда-то спрятали британцы (может убили, концов уже не найти), а избранный на выборах президент Залужный, экс-главком ВСУ, на удивление, не смог удержать порядок в армии. В Одессе – мятеж, в области – бардак и хаос, как результат – отсюда очень быстро фронт посыпался до самого Херсона. Там же повстанцы и соединились с нашими, легко сломив пошатнувшуюся оборону растерянных украинцев в когда-то оставленном нами городе. А так бы столько людей пришлось положить в боях за эти территории.

Теперь в полосе боевых действий (термин ЛБС давно потерял актуальность, нет линии, а есть полоса или пояс, ПБД, шириной в сотню километров) все реже можно встретить людей. Артиллеристов и танкистов заменили роботизированные системы боя и доставки машин на позиции, БПЛАшники сидят по комфортным квартирам, управляя «птицами» из любого уголка зоны СВО. Вовсе потеряли актуальность и исчезли профессии снайпера, полевого разведчика, да и саперы отныне работают дистанционно, как и дроноводы. Незаменимой остается лишь специальность штурмовиков. Они, как и многие десятки лет назад, в буквальном смысле отмеряют победы Отечества своими шагами. Но самый большой контингент живой силы на передовой – это, конечно, ремонтники и инженерные войска. Всю эту беспилотную и бездушную ватагу роботов должен же кто-то обслуживать. Сами себя содержать железки пока не научились.

– Дим… У нас, кажется, п**дец!.. – донесся мрачный голос Пикторинского.

– Че такое? – я метнулся в комнату, обнаружив, что на экране трансляции тьма и больше ничего.

– Походу, сбили… сигнала нет! – сокрушался Кирилл. – Я только и успел пару кадров штурма снять…

– Е-пана… Почему так не везет… – внутри меня словно все оборвалось. – Минус пять часов, минус один репортерский дрон, один синхрон ремонтника и пара кадров боя… Из этого итоговый сюжет не соберешь.

– Ну, погоди, давай сейчас второй коптер достанем, долетим, снимем?

– Всю ночь лететь, что ли, будешь?.. – вздохнул я, потеряв всякую надежду. – Да и не успею в таком случае уже написать и смонтировать сюжет… Все-таки сон-то про увольнение вещим был…

Я вернулся на балкон. Взгляд упал на сосуд с одесской вишневой наливкой. А что теперь остается… Пишу в редакцию итоговой программы Петра Марченко сообщение:

«Тань, передай Пете, что у нас полный провал по сюжету. За неделю я ничего не снял, а сейчас на подлете и наш дрон укокошили. Так что в этот раз без меня».

Через 20 секунд приходит ответ: «В этот раз??? Ты уже третью неделю не можешь сделать материалы. Прости, вынуждена доложить наверх».

Закрываю мессенджер, отключаю звук телефона, беру огромную бутыль сладкой наливки и шестью глотками яростно добиваю свою последнюю надежду на нормальное будущее. Осознанно отказываюсь от него, опуская руки вместе с опустевшим сосудом. Знаю, что дальше будет только мрак и стремительное падение на дно. Плевать. Единственное, что сейчас по-настоящему отвратительно и ужасно – это то, что я предал Мариту. Любимая, которая с таким трудом вытягивала меня из трясины алкогольной зависимости, никогда не простит мне того, что я так легко сломался, сдался, «запятисотился».

Алкоголь уже растекся по венам и в голове приятно зашумело. Словно сосновый лес. Кажется, даже хвоей повеяло. Где-то в шуме природы послышалась далеко плывущая моторная лодка. Сначала еле заметно, а потом все сильнее и сильнее… Ближе и еще ближе. Теперь уже не так приятно. Звук превратился в сиплый хрипящий рык. Что это?! Подняв голову, различил в темно-синем квадрате оконного проема черную точку, которая молниеносно превратилась в пятно. Видимо, с такой же синхронностью в этот момент расширились и мои зрачки от внезапного страха. Мозг в долю секунды послал организму сигнал опасности, но тело уже не успевало среагировать и последнее, что я увидел перед собой, – это влетевший в тусклый свет лампочки балкона дрон-камикадзе с желто-синей изолентой на раме. Это конец!..

…Меня так резко подбросило вверх, что я со всей силы треснулся о потолок. Хорошо, что на мне бронешлем, иначе бы шишки не миновать. Сон как рукой сняло. Я сижу на заднем сиденье «Патриота», рядом бессменный оператор Кирилл Пикторинский, на переднем пассажирском – неунывающий командир Шрам, а за рулем – сосредоточенный Петрович, и мы по кочкам несемся в глубь темного, пахнущего Новым годом, хвойного Кременского леса к нашим позициям. Никаких подземных туннелей и сейсмодронов еще не создано, репортерских роботокомплексов не придумано, а на календаре 2026 год. Я, к счастью, трезв и по-прежнему давно и легко живу без алкоголя, вокруг меня верные друзья и мы не зря продолжаем есть свой фронтовой хлеб. А главное, моя страна не погрязла в бесконечной войне, растянувшейся на десятилетие, на тысячи километров европейской территории, и не потеряла многие миллионы своих сыновей.

«…пшшш… пшшш… – зашипело в радейке командира. – …Берлога Шраму… Берлога Шраму».

– Шрам на приеме, – ответил Дима в рацию.

«пшшш… Командир… шшш… Братва!..»

– Берлога, что случилось? – Шрам насторожился, вмиг став серьезным.

«…Шрам… пшшш… только что было обращение Путина… „Укропы“ будут выводить войска… шшшшпп… Вынуждены капитулировать… Президент… шшш… объявил трехдневную готовность к прекращению огня…»

– Гони Петр-р-рович! – вновь забалагурил Шрам. – А то у нас еще не все снаряды расстреляны!.. Да шучу я! Давай на Берлогу, рано еще расслабляться.

Я ущипнул себя – мало ли, снова что-то снится. Но под толстым слоем противоосколочного костюма я, конечно, ничего бы и не почувствовал. Не сразу поверишь в такое. Хотя на наваждение вроде не похоже. И машину на ухабах валтузит натурально, и лица товарищей живее некуда, да и слезы счастья на моих щеках настоящие. Неужели Победа?! Неужели это все? Действительно мир! Да. Это конец! Или…