Какой ярчайший контраст передовой! Пока снаружи, на темной холодной улице идет обстрел и контрбатарейная борьба, внутри, в светлом и теплом укрытии, бойцы с любовью наряжают новогоднюю елку. Рыжий кот батальона имени Дмитрия Карбышева выловил всех мышей, а потому с безразличием взирает на праздничное меню: оливье, селедку, скрытую под шубой, мясные и сырные нарезки, и уж тем более он равнодушен к этим разноцветным кусочкам фруктов.

– Что смогли, то собрали помаленечку, – говорит Флинт, помешивая салат с крабовыми палочками. – Ну, а так чего: война, задания. Сейчас посидим тихонечко и опять на работу.

Маленькие радости жизни на фронте кратно чувствительнее аналогичных приятностей на гражданке. Просто потому что здесь каждое такое мгновение на счету, а значит, его и ценят больше. Кто знает, сколько еще таких Бог отмеряет. Вот и позывной Пересвет говорит мне, что, не надеясь на чудеса новогодней ночи, маму и супругу поздравил заранее. Связи в расположении нет, да и на войне как никак: сегодня жив, а завтра… Такие вот контрасты.

Медик Добрый на фоне всей этой ламповой околоволшебной атмосферы тоже создает контраст. Во-первых, вопреки своему позывному он производит впечатление человека совсем не доброго, больше напоминающего резкого ирландца: этакий суровый Конор Макгрегор, но только мрачный, как туча. Питерский Конор. Во-вторых, он единственный, кто никогда не улыбается и, вероятно, вообще скептически относится к всеобщей симуляции сеанса встречи с чудом. По его циничным репликам я делаю вывод, что он отрицает любое потустороннее и фантазийное.

– Самый вероятный исход всего того, в чем мы сейчас живем и участвуем, – это, к сожалению, тотальный апокалипсис. – Добрый говорит негромким голосом с четко поставленной дикцией. – И в таком случае конец своей жизни и мира я встретил бы сидящим на крыше высотки с сигарой и бокалом виски в руках, взирающим на то, как со стороны Финского залива поднимается ядерный гриб и гигантское цунами смывает все к х*рам.

Но Добрый мне нравится. Он не такой, как все, и при этом в нем есть яркая харизма и неординарное мышление. Идеальный персонаж для репортажа. Но боец неприступен, как должна была быть неприступна Петропавловская крепость, поэтому интервью он не дает.

– Поверьте, то, что я вам расскажу, в эфир никогда не пройдет, так зачем тратить время. Лучше поговорите с парнями, – питерский Макгрегор уклоняется от моих попыток уговорить его и блокирует любой аргумент. Кажется, что он говорит несколько нервно, напряженно, но это его обычная манера речи в любой ситуации. – Вспоминать о том, что только за последний месяц я несколько раз был в тех «буханках», которые сжигали дронами? В этом мало интересного. Рассказать о войне? Так в ней нет ничего новогоднего и хорошего.

Я впервые встречаю Новый год на фронте. Мы выбрались под Бахмут к нашему товарищу Сереге Ведуну и его инженерно-саперному батальону. Серега веселый, часто юморит и играет на варгане. А сами карбышевцы – это те, кто готовит пути, создает сооружения, занимается минированием и разминированием территорий. А еще их называют «тихими охотниками» по аналогии с грибниками. Они собрали обширную коллекцию редких трофейных находок. Ну, кто еще в здравом уме пойдет искать предметы на минном поле? Только саперы…

Заезжали мы к ним по сумеркам. Так больше шансов выжить, ведь преимущество по беспилотной авиации пока что на стороне противника. «Камикадзе» атакуют машины регулярно. Мы тоже едем в такой, как говорят парни, «затрехсоченной». Теперь эта «буханка» облачена в надежный доспех: внутри и снаружи покрыта толстыми резиновыми плитами, перед лобовым стеклом на некотором расстоянии от корпуса автомобиля приварена металлическая сетка. Она преградит путь дрону, если тот решит залететь спереди, и кумулятивная струя не достанет до водителя и его ближайшего пассажира. Выживают и побеждают совсем ведь не отчаянные герои, а трезво мыслящие и хорошо подготовленные бойцы.

До полуночи еще час с небольшим, на улице стихло, и мы отправляемся на небольшую прогулку в окрестности. Тьма – хоть глаз коли, непроглядная абсолютно. Такого эффекта в городе или гражданской деревне никогда не ощутишь. Сверху нависает одинокая луна, но от ее света проку нет и все вокруг – сплошная чернота, такая, словно ты или ослеп или закрыл глаза и не можешь их разлепить. Я рефлекторно пытаюсь широко распахнуть веки, понимаю, что глаза точно открыты, но окружающая картина продолжает оставаться темной, как смоль. Еще и дорога в этом частном секторе – ноги сломишь: то споткнешься, то в жижу шагнешь. Донбасский Новый год № 2024 бесснежный и сырой.

Откуда-то сбоку раздается возбужденная пьяная мужская речь. Ни он нас, ни мы его не видим. Человек во тьме настолько пьяный, что слова не разобрать, а потому мне становится страшно: вдруг пальнет, подумав, что мы ДРГ, просочившаяся через ЛБС в место базирования российских подразделений. Нет-нет, я не утверждаю, что это был пьяный военный из соседней бригады, ведь алкоголь в зоне боевых действий запрещен. И быть такой ситуации, наверное, в войсках не может. А то привлекут за дискредитацию. Как будто мало местных жителей тут… Но все равно беспокойно: людей без оружия тут редко встретишь. У гражданских-то и охотничьи ружья есть, померещится спьяну и лупанет в нас из двух стволов. Или, может, он на своем бухом языке спросил нас: «Стой, кто идет?», – а мы и не разобрали, движемся дальше. А он, бах, да и стрельнет… Поэтому мы максимально по-русски, даже по-мАсковски и очень радостно отвечаем на его нечленораздельную реплику:

«С Новым годом, братан! Счастья тебе и твоим близким!»

Вроде обошлось. Постепенно, я начинаю различать дорогу. Видимо, просыпаются какие-то атрофированные первобытные инстинкты – это очень кстати, потому что включать фонарик сейчас нельзя, нас тут же срисуют дроны ВСУ. Смотрю на небо, а оно звездами мерцает. Так вот откуда свет на дороге! Первобытные инстинкты тут ни при чем, просто облака ушли, открыли для нас небо… Хм, а значит открыли и нас для неба! Мы-то тоже теперь освещены.

– Серега, – обращаюсь я к идущему впереди командиру. – А небо такое открытое… Нет ли такого ощущения, что мы под ним стали очень беззащитными?

– Знаешь, – отвечает Ведун, не поворачиваясь, – на войне начинаешь любить так называемую плохую погоду: туман, дождь, снег, любые ярко выраженные осадки, облачность. А так да, реально ощущение, которое ты словил, такое, что мы в аквариуме, как рыбки. И нас могут, покормить… Чем-нибудь железным, например, хе-хе.

Хорошо, что мы уже подходим к расположению.

– Тем более, видишь, – продолжил Ведун, – у врага здесь все-таки преимущество в малой авиации. По крайней мере, по моему участку. Вражеские «птицы» летают над нами чаще, чем свои. И еще у них есть такая фишка, много раз было… Вот летит, сука, этот «хохлятский» дрон, и прямо на всех мигающих огоньках! Мы-то лампочки эти отключаем специально, чтобы не раскрывать себя. А этот летит в открытую, и, знаешь, это такой психологический момент, давящий, ну, типа мы вас, бл**ь, даже не боимся! Не стесняемся. Они вообще часто не отключают свет. Тем самым показывают еще, что у них много «птиц». И вот это если ты не умеешь в своем уме расшифровать, то это сильно давит. И когда в первый раз мы попали в такую в ситуацию, реально впечатляло, действительно страшно. Ты такой: как, почему их так много!? Причем это натовская школа так психологически воздействовать, не украинская. Хех! Кстати, был и смешной случай. У нас сапер однажды голыми руками дрон завалил! Было это дело так. Увидел боец, что дрон к нему подлетает. И у него машинально возник необычный план действий. Он делает вид, что подбирает с земли камень, и такой ррраз – махнул навстречу беспилотнику. А тот вдруг, оп, резко вильнул и в дерево врезался… М-да, сильно БПЛА войну поменяли…

– А когда в тылу бываешь, ты звездного неба тоже по привычке опасаешься? Бывает подобное?

– Не, там перестраиваешься быстро, – не задумываясь отвечает Ведун. – Тебе ум дан для того, чтобы им пользовался. Туда-обратно перестраивается. Это как навык. Ты же, когда боксируешь, ты такой, подвижный, пружинящий, всегда «на фоксе», а из ринга вышел, не ходишь же по улице в стойке? Нет, становишься другим, расслабленным. А те, кто, говорит, что быстро не перестраиваются, ну, они не хотят. Они живут этим: мол, я там… Но сами не хотят возвращаться. Это мое мнение. Я знаю много мужиков, которые на войне, как на войне. В жизни они, как в жизни. В храм пришли, они там молятся. То есть они всегда соответствуют ситуации. Надо понимать, что вот здесь мы вот в таком облике ходим, а там в ином.

– И то, когда говорят, что люди головой не возвращаются оттуда, с войны, – улавливаю мысль командира. – Это просто потому что они над собой работать не хотят?

– Ну да. Видишь, война слабого еще слабее делает, сильного сильнее. И, конечно, бывает, что человек ломается, ситуации-то различные случаются. На стресс по-разному люди реагируют. А есть ребята, которые столько повидали, что я в сравнении с ними в песочнице ковыряюсь. И ничего. А кому-то и моя жизнь кажется героической. Есть такие моменты, которые в сравнении только познаются. Но в целом я за то, чтобы мы в мирной жизни жили мирной жизнью. На войне воевали. Пришло время сеять, сеем, вовремя урожай убираем. И все.

И вот до Нового года десяток минут. Пора дарить подарки, ведь мы все-таки приехали в гости не с пустыми руками. Потому выполнять функции Деда Мороза приходится мне. Мандарины, шампанское… Если что, безалкогольное! В батальоне Карбышева строгий «сухой закон».

– О, икорочка, – солдат принимает дары с улыбкой.

– Санкционка подъехала, – шутит Ведун.

– Да, держи, «икру заморскую». Сигареты… Так, что еще… – я запускаю руку в мешок. – От РЕН ТВ книги. Игоря Прокопенко, Анны Чапман. Подписанные. И открытки от нее.

– Все женатые сразу расхватали! Ха-ха, – смеются бойцы.

Флинт держит фото рыжей красотки Чапман, на ней она в шикарном красном костюме.

– Смотри, – говорю ему, переворачивая открытку. – Тут помимо ее пожеланий тебе еще и отпечаток губ.

– Тааак. Где?! Женские губы на фронте слово запрещенное! – снова шутят мужики и хохочут.

Внимание: 23:59! Здесь нет телевизионного эфира и речей Президента, поэтому 2024-й год встречаем по часам. «Бом-бом» – мысленно звучат московские куранты… «Боммм». И вот они первые секунды нового года!

– С Новым годом. С новым счастьем!! Карбышев одобряет! – чокаемся металлическими кружками, в которых искрится детское шампанское.

Едва часы пробили полночь, как бить начинают и орудия. Идет жестокий обмен поздравлениями уже с нашими украинскими оппонентами. Рискуем высунуться на минуту из укрытия, чтобы понаблюдать за действом. Эх… Как говорится, у бойцов в новогоднюю ночь иные фейерверки. Наблюдаем, как летают артиллерийские снаряды, высыпаются трассеры, а вот захлопали рядом кассетные боеприпасы. Что-то светящееся летит в нашу сторону, словно «звезда смерти», и мы, выбирая жизнь, а не созерцание жуткой красоты, ныряем в укрытие. Это все-таки не файер-шоу, не праздничный салют, а война. Ее коварство смертельно.

Внутри успокаиваемся игрой Ведуна на варгане. Потом беседуем с Добрым, пока тот не ушел на боевую задачу. Ну, и хватит «бенгальских огней» и розовых фантазий, пора разбавить чудесный мираж суровой реальностью от Доброго. Он же не только медик, но и санитарный инструктор, обучает ребят тактико-медицинскому делу.

– У нас на первом этапе мобилизации творилась какая-то жопа. Что с подготовкой, что с обеспечением. Никто толком не готовил людей по медицине! – Добрый говорит об этом с некоторым возмущением, видно, что переживает за парней. – Хорошо, что есть инициативные командиры, которые адекватно подбирают себе бойцов под задачи. Соответственно, ребята достаточно мотивированные, готовы учиться. Но при этом квалифицированных медиков на фронте не хватает. Я начинал учиться в военно-медицинской академии в Питере, потом перешел в гражданский мед, увлекался тактической медициной и потому я здесь. Ну, а зачем моим коллегам по медицинскому бизнесу идти на войну, если они получают те же самые деньги, а то и больше, находясь на гражданке в спокойных условиях? Вот что он тут забыл?.. Сюда едут по разным причинам, кто-то по зову сердца, кто-то потому что… А я вот считаю, что это просто лучшая работа в мире. Другой мне не надо. Здесь я при деле и нужен. Были случаи, когда я пересекался с ребятами, а они такие: «О, здорово! Я тебя знаю. Ты меня вытаскивал там-то». Блин, а я тебя и не помню, братец. Просто столько лиц прошло, всех не запомнить. У меня задача очень простая, как угол дома. Мне нужно довести «трехсотого» до госпиталя живым и стабильным, чтобы передать его уже бригаде хирургов, реаниматологов. Обычная нормальная работа. И ошибиться нам – непозволительная роскошь. Не имеем просто на это права. На кону чья-то жизнь и чья-то смерть.

Добрый достал темную сигарету с белым фильтром из пачки с названием «Чапман» (и тут Чапман!), прикурил и глубоко затянулся дымом с вишневым вкусом. В этот момент я подумал: как хорошо, что я бросил курить 6 лет назад, и без войны ведь никотин людей губит. А боец задумчиво продолжил свой монолог:

– У нас вообще странная традиция. Нам пока морду не разобьют, мы не начинаем нормально воевать. А то случилось вдруг, так «ух, ни хрена себе, а мы воюем, что ли?». А вот да! Есть такие контрактники, которые приходят в подразделения из-за хороших минобороновских «подъемных», и у них в глазах только циферки, зарплаты и больше ничего. То есть они думают, что приехали сюда решать свои финансовые проблемы. Большая ошибка! Война – не то место, где нужно решать свои материальные трудности. Это работа. Тяжелая, сложная, местами опасная, но работа. А вообще любая война – это лакмусовая бумажка, она очень четко дает корреляцию между теми, кому важна страна, важны люди, живущие в ней, и теми, кому важны бабки и, собственно говоря, своя задница. Вон сколько их по заграницам посъ*бывало. Хорошо, у нас все-таки много неравнодушных людей. Я как такмед говорю: не было бы гуманитарщиков, было бы все намного тяжелее и сложнее. Ребята из Питера, Москвы, которые нам помогают, им огромная благодарность. Сколько они вложили сил, времени и денег в нас, это вообще хрен посчитаешь. При этом постоянно что-то надо, постоянно что-то запрашивается. Они что-то ищут, что-то присылают. При этом никто не просит ни фото, ни видеоотчетов.

Просто скажи, что получил, и все хорошо. Без тыла нет фронта, вот и все. Каждый, кто готов, вносит свою посильную лепту. Ну, а часть населения, она еще не одуплила, что война идет…

Общаясь, Добрый не сильно задействует мимику. Глаза смотрят ровно, изредка лишь мигая, брови и лоб неподвижны, двигается только рот. Иногда кривит уголком губ. Мне кажется, что если он когда-то и улыбается, то делает это именно одним краем губ.

– Я свое сугубо личное мнение высказываю, я не истина в последней инстанции, но на этой войне все не закончится. Украина – только начало. Дальше будет больше. Все эти влажные истории, которые рассказывают «военные эксперты» по поводу того, что Украина сейчас замерзнет, что ей не дадут денег, техники. Что им пиз*ец просто. Нет. Все им дадут. И технику, и деньги, и людей им дадут. Все для того, чтобы максимально долго поддерживать этот конфликт. Он выгоден. В первую очередь выгоден нашим заклятым друзьям. Другой положительный момент в этом всем есть: у нас появляются люди, которые имеют серьезный боевой опыт, начиная от обычного рядового состава, заканчивая командирами. Армия набирается опыта, пускай тяжело, с кровью, соплями, но набирается. А у нас, в принципе, вариантов нет. Нам только побеждать. Если мы эту войну про*бем, нам пиз*ец. Я вот не готов страну про*бать, если честно.

Ведун принял доклады разведки, нарезал задачу и через час одна из групп выдвинется к ЛБС на дистанционное минирование.

– Серега, а чего ты Ведун-то? – спрашиваю его.

– А я Сибирский ведун. Таким меня знают на гражданке. Ведун – это целитель.

– Ничего себе!

– Моя бабушка, Раиса Тимофеевна, собирала травы, помогала людям траволечением. Была очень набожной. Мама, как Союз рухнул, училась в тибетских школах. Ну, и в детстве я увлекся этими запредельными далями. Хотя последующая жизнь шла в совершенно материальном русле. Карьера, бизнес, дети. И только после 30 лет через болезни свои и своих близких я снова вернулся на Путь. Был уход мамы, череда других личных событий. Я учился, изучал различные традиции, раскрывал свои способности. В 34 года я начал принимать людей. Делал это в свободное от офисной работы время: вечерами и в выходные. Полностью я ушел в служение людям в 2016 году, выйдя из состава учредителей успешной и перспективной компании, которую мы с ребятами создали с нуля. Сейчас это вспоминаю и как будто все из другой жизни, словно не со мной. Да! Я же еще и в музыкальной группе играл, этническую музыку. Тоже уже пальцы забыли, как струны перебирать. Но тувинское горловое пение я тут все-таки практикую.

– А покажи!..

Ведун берет рацию, настраивает определенную волну, откашливается и воспроизводит словно нечеловеческий звук: гортанный бас, похожий на эхо и ветер в горах, постепенно переходящий в горловой свист: «Оо-оо-е-ее-оо-ооо-й-й…» Ну, точно шаман! Когда он прервал пение, отголоски его гипнотического соло какое-то время еще пульсировали в волнах радиоэфира. Надеюсь, этой ночью он изгнал всех злых духов ВСУ.

– Товарищи украинцы, – добавил Ведун. – Сдавайтесь. Переходите под правильные знамена. Хорош воевать со своими.

И ведь нежелающих воевать на украинской стороне хватает. Это уже не пропагандистский штамп, который мы зачастую используем в своих телевизионных репортажах. Нет. И тому подтверждение удивительная история от карбышевцев.

– У нас сапер пошел разминировать поле, которое когда-то «засеяли» минами наши оппоненты, – вспоминает Ведун. – Находит тээмку (противотанковую мину). Раз, а она не взведенная. Ну, думает: а, лошки, не взвели, прокололись. Следующую смотрит – и тоже невзведенная. Еще одну. Другую. Аналогично. Потом на какой-то мине обнаружил надпись: «Мы не хотим воевать».

– А-фи-геть!.. – не смог скрыть я своего удивления.

Я не поверил сначала. Но он фотки показал. Да и зачем бы ему врать, это не та ситуация… И он сказал, что все это поле, ВСЕ ПОЛЕ, было в невзведенных минах. Вот так вот. Люди мира хотят. Но не всем людям мира, то бишь власть имущим, он нужен. Увы.