Военный дневник – как график электрокардиограммы: его записи и настроения неровные, интервальные, с периодическими экстремумами. То вверх, то вниз, то к небу, то до земли, от жизни к смерти поочередно. В условиях, где мне приходится работать, по-другому, наверное, быть и не может. Хотя я всегда старался искать на войне свет и жизнь. И ведь находил же… Поэтому мой «Дневник Z», как мне кажется, стал книгой жизни. Может, несколько наивной и простой, не столь глубокой, но все же преимущественно светлой. Как я сам в первый год СВО.

А каким получится его продолжение, я теперь не знаю. Но есть ощущение, что он постепенно превращается в книгу мертвых. Уже в первых записях мы видим, что здесь больше описанных смертей, чем, пожалуй, в книге первой. И кажется, что гораздо меньше света. Дневник – это ведь действительно ЭКГ моего состояния, это зеркальное отражение моего сегодняшнего восприятия. Возможно, тьма все-таки понемногу проникает в меня, и я уже чуть менее оптимистично смотрю на окружающий мир. А вероятно, на это влияет и то, что я чаще стал терять друзей и знакомых, братьев по оружию. Оружию военкора, которым по-прежнему является слово, а в моем случае еще и кадр.

При входе в зал прощания Боря Максудов встречал всех с экрана кадрами своих репортажей. С одной стороны, привычно, с другой – не по себе, ведь знаешь, что это его последние кадры. На них он не только в бронежилете военкора, но чаще в рубашке, поло или пиджаке в условиях мирной жизни. Парадоксально, но человек, погибший на фронте, совсем не тяготел к «милитари-тематике». К сценам уничтожения противника, разрушениям домов и эффектной стрельбы он был равнодушен. Его тянуло не к смерти, а к жизни, не к пушкам, а к людям.

– Он не собирался воевать, – сказал о Боре его коллега, военкор ВГТРК Коля Долгачев, – не собирался делать военную журналистику делом своей жизни. Но так как тема войны стала главной для страны, то он хотел там быть, на острие информационной жизни, хотел все видеть.

– У нас уже погибали ребята в 2014 году, Корнелюк с Волошиным, – добавил журналист Александр Рогаткин. – И все это знали, но не переставали выезжать на линию фронта, выполнять задания. То, что он совершил, и то, что сейчас совершают наши ребята на передовой, – это гражданский подвиг.

Бориса Максудова убили в Запорожской области с помощью беспилотника. Украинский оператор БПЛА сбросил с дрона небольшой снаряд, когда группа журналистов уже возвращалась с позиций. Военкор получил множество осколочных ранений. За пять дней до смерти ему исполнилось 38 лет.

В павильоне на Шаболовке, перестроенном под ритуальный зал, собрались коллеги из конкурирующих редакций, извечные соперники. Но в годы СВО нам не до соревнований, мы все вместе делаем одно дело и переживаем трагедии коллег одинаково тяжело, как свои собственные. Так было в момент гибели оператора НТВ Валерия Кожина, ранения корреспондента Алексея Ивлиева, в результате которого он лишился руки. Или когда прощались на Троекуровском кладбище с военкором Первого канала Анной Прокофьевой. Я был там как представитель «Известий», как коллега, хотя сам не пересекался с Анной. Мы, военные журналисты, не все знакомы друг с другом лично. Иногда и заочно, так как в теме СВО теперь работает очень много корреспондентов. И когда случилась трагедия и я погрузился в историю ее жизни, то был просто изумлен.

Для Анны Прокофьевой слово «военкор» не совсем подходящее. Она была точно больше этого понятия. Военкорство стало лишь инструментом реализации ее призвания помогать. Журналистка покупала гуманитарку на свои деньги и отвозила ее на фронт в свободные от работы дни. Но ей хотелось быть полезной бойцам и по будням, оттого Прокофьева и пришла в редакцию Первого канала, попросившись в военные корреспонденты.

Перед гробом гендиректор «Первого» Константин Эрнст признался, что не пустить Аню работать военным журналистом было выше его сил. Хотя на тот момент уже действовало неофициальное правило отстранения девчонок-корреспондентов от передовой. На одной из пресс-конференций Владимир Путин так и сказал: «Я смотрю и иногда сердце сжимается. Особенно девушки, прямо на первой линии бегают. Надо бы руководству каналов основных сказать, чтобы женщин оттуда убирали. Страшно смотреть». Чем и обозначил новый рабочий тренд. И журналистки и впрямь продолжительное время на фронте не появлялись. Но мечта Анны Прокофьевой была сильнее даже запретов президента, она все равно долго добивалась своего. Редакция не отпускала ее, придумав формальную причину: «Нельзя, потому что ты не имеешь специальной подготовки». Аня взяла и окончила курсы военных корреспондентов, пришла к руководству снова и опять получила отказ. Тогда девушка поставила ультиматум: «Если не отпустите, подпишу контракт с Министерством обороны и уйду воевать оператором БПЛА, и все равно буду там». Эрнст решил, что лучше уж военкором, чем бойцом. Так хотя бы она будет реже находиться на передовой. Но совсем запретить не получилось.

И можно спорить насчет того, что у профессии военкора, как и у войны, должно быть неженское лицо. Да, за девчонок всегда больше переживаешь. И, конечно, президент оказался прав. Но сегодня я понял и другое… Девушка-военкор, да еще и такая, как Аня, яркая, хрупкая, но отважная, появляющаяся на позициях бойцов, разделяющая с ними опасности и тяготы фронтовой работы, – это куда более воодушевляющее явление, нежели военкор-мужчина. Это жизнеутверждающе. И для зрителей, и для самих бойцов. Какое большое значение имеет для них, если вместо двух крепких парней с микрофоном и камерой воины увидят гостью с прекрасной улыбкой, искренне и душой болеющую за них всех, забравшуюся в это пекло, несмотря на серьезнейший риск для жизни. Они же потом воюют вдохновеннее!

А когда зритель видит девчонку в шлеме и бронежилете на самой передовой, то это ведь скрашивает для многих обывателей восприятие тяжести войны. Смотрите, какая там!! Прямо на фронте, плечом к плечу с нашими мужиками-героями!!! И, значит, все будет хорошо… Да нет, не «будет», значит УЖЕ все хорошо! И дальше – только лучше. Надежду она вселяла, вот что. Надежду на жизнь! Ведь женщина – это и есть символ жизни. И сильнее всего он там, где постоянно бродит смерть.

РЕН ТВ хранил Бог на этой войне. С самого начала, с 2014 года. В то время, как военкоры других федеральных телеканалов гибли или получали серьезные ранения, наши ребята, и «рентэвэшники», и «пятерочники»[7], в целом «известевцы», оставались не только живыми, но и невредимыми. Удивительно, но будто рука самого Всевышнего отводила от нас осколки и пули. Хотя мы понимали, что на СВО при всей интенсивности боевых действий, масштабах фронта и количестве занятых в процессе съемочных групп это везение когда-нибудь закончится. И фортуна отвернулась от нас в июле 2023-го… А дальше, достигнув крайней точки и словно наверстывая упущенное, кровавый маятник полетел назад с таким ускорением, что в какой-то момент мы обогнали все остальные редакции в этом трагическом рейтинге. В фойе здания в Партийном переулке все чаще появлялись портреты с черной лентой в окружении красных гвоздик, а рабочие места ребят, навсегда закрепленные за ними, превращались в вечные мемориалы.

Первые ранения журналисты «Известий» получили в Запорожской области: корреспондент Роман Польшаков и оператор Дмитрий Шиков попали под обстрел кассетными снарядами. У Ромы четыре осколочных, одно навылет. У Димы поражение мягких тканей и небольшой перелом тазобедренных костей. Им повезло больше, чем военкору «РИА Новости» Ростиславу Журавлеву, который был в том же пуле журналистов, но его ранения оказались смертельными.

Это спровоцировало дискуссии в сети. Мол, военные не обеспечили безопасность для СМИ. Привезли толпу журналистов на артиллерийскую позицию, которая не меняла дислокацию долгое время. Мой коллега военкор Семен Еремин ответил на это исчерпывающе: «К Минобороны какие могут быть претензии? Это война. Мы военные журналисты. Это выбор каждого из нас – работать на передовой. Мы все осознаем риски. Мы ничем не лучше и не хуже солдат, которые держат рубежи. Не надо носиться с нами, как с сахарными. Мы в определенном смысле такие же солдаты, но со своим „оружием“. Я не осознаю себя как наблюдателя войны. Я также воюю. С пацанами, у которых в руках автоматы. И рискую я меньше их. Есть, конечно, своя специфика именно в этом конфликте. Тут журналисты для ВСУ – приоритетная цель. Но ранения и гибель военкоров – это часть реальности любой войны. Это норма. И мне не хотелось бы, чтобы кто-то пытался даже пикнуть о том, что сопровождающие нас группы офицеров департамента информации ответственны за такие случаи. Они наши коллеги, проводники. Мы уважаем и ценим их. Мы рискуем вместе с ними за общее дело».

Будет ранен в ДНР Денис Кулага, получит контузию и перестанет работать на войне и Александр Морозов. В самом Донецке будут ранены сразу три журналиста «Известий». На месте удара ВСУ по железнодорожной платформе, где будут работать мои коллеги, от высочайшей температуры оплавятся рельсы! Подождав, пока там соберутся пожарные и медики, журналисты и родные пострадавших, вэсэушные твари начнут обстреливать район кассетными снарядами. Тысячи металлических шариков прошьют пространство станции Мушкетово, впиваясь в стены домов и тела людей. Погибнут мирные и спасатель МЧС. Много раненых, среди которых и наши военкоры: Алексей Полторанин, Евгений Быковский и Александр Мартемьянов.

Насчет кассетных боеприпасов, о которых мы, упрекая киевский режим, так часто говорили в своих репортажах. По сути, и Россия, и Украина, и США, не подписывали конвенцию по использованию таких видов снарядов. Соответственно, для этих стран не существует запретов по применению кассетного оружия. Но в чем же преступление ВСУ в данном конкретном случае?

Сначала они ударили по составу с топливом. Во время войны этот объект можно расценить, как законную военную цель, и если он был поражен высокоточным снарядом, то претензий к противнику по части правил ведения войны быть не может. Но когда вторая атака осуществляется уже по собравшимся на месте, да еще и «кассетками», площадным, а не точным оружием, поражающим не пехоту противника, а мирное население, то это уже можно считать терроризмом по всем законам международного права.

Мы тогда приехали к раненым парням в госпиталь, и врачи позволили мне забежать в палату на несколько минут. Леха Полторанин лежал на койке, опутанный капельницами, закованный в гипсовые доспехи, и говорил тихо, боясь лишний раз вздохнуть, все-таки проникающее ранение брюшной полости и переломы.

– Подойти пожарным, которые тушили цистерны состава, было невозможно, очень высокая температура, – вспоминал военкор. – А потом снова прилет. Я лишь помню, что меня откинуло взрывной волной на землю. Как погиб боец МЧС, я не успел увидеть.

У Евгения Быковского врачи вынули осколок из области печени. Второй пробил грудь.

– Легкое пробито насквозь, навылет осколком, – поделился с нами Женя. – Вставили дренаж для откачки крови. Будем жить!

Осколочные ранения навылет получил и Александр Мартемьянов. Фрагмент снаряда пробил ему оба бедра. Через год с небольшим Саня погибнет под Донецком от снаряда, сброшенного подкравшейся украинской «Бабой Ягой». Его похоронят на одном кладбище с легендарными командирами эпохи донецкого ополчения Гиви и Моторолой.

Погибнет и Сема Еремин, что повергнет в шок всех. Мой рассудок отказывался верить этому страшному сообщению, потому что Семен был самым расчетливым, хладнокровным, одним из самых опытных и, что немаловажно в нашей профессии, очень фартовым военкором «Известий». В кадре его сюжетов постоянно что-то взрывалось: над ним, за спиной, поодаль, сбоку. Не каждому репортеру «повезет» поймать в кадр вражескую атаку и при этом выжить. А у Еремина таких эпизодов было множество. Словно он был живым героем фильма «Брюс Всемогущий», который специально подстраивал реальность для эффектности своих репортажей. Но это было не фантастическое кино, поэтому поражало и восхищало куда сильнее. В опасной ситуации многие вокруг бежали в панике, а он сохранял какое-то самурайское спокойствие и невозмутимо продолжал комментировать происходящее. Но Семен чувствовал баланс своей фортуны, и когда в течение одной командировки уровень журналистского везения достигал, как ему казалось, предела, он старался сбавить риск и уехать домой, на перезарядку. Но его последняя командировка сломала, казалось бы, действенную систему. Градус экстремальности был еще лишь в стадии восхождения, а максимальные лимиты виделись еще очень далекими. Но, к сожалению, удача военного корреспондента не подчинена формулам.

Сема Еремин был смертельно ранен в Запорожской области, ставшей злосчастной для российских военкоров. Снимал материал про беспилотники, уже возвращался с бойцами в тыл, и их атаковали украинские дроны. Семен всегда щепетильно относился к выбору съемочного оборудования и экипировки, наполнению медицинской аптечки, которую укомплектовывал сам, исходя из реалий современной войны, он знал все о безопасности и оказании первой помощи, он был готов ко всему. Но тот роковой маленький осколок прилетел в то самое небольшое открытое место под мышкой и пробил легкое.

В моем представлении Сема Еремин настолько ассоциировался с жизнью, что писать по нему некролог было крайне тяжело. Он мог весело зачитать рэп собственного сочинения и в то же время серьезно философски размышлять, умел дружить и обладал свойством успокоить окружающих в критический момент, даже воюющих бойцов. Сам не ныл и других заряжал на позитивное мышление. Наш военкор Валя Трушнин называл это «Семенотерапией». Так же спокойно и уверенно Еремин входил в освобожденные Авдеевку, Марьинку, на «Азовсталь». Таким он был в Сирии и во время войны за Карабах, таким был в Донбассе доэсвэошного периода. Его уважали и бойцы, и коллеги.

Кстати, сам Семен не называл себя военкором. Он говорил: «Я – специальный корреспондент», – считая, что должен хорошо уметь выполнять любую работу. Так что грани журналистского таланта Еремина были гораздо шире материалов из «горячих точек». И при всей своей крутости Сема был любящим отцом и мужем. На его предплечье красовалась татуировка в виде детского рисунка его старшей дочери, а младшая родилась всего за два месяца до его гибели.

Владимир Путин наградил Семена Еремина орденом Мужества посмертно. Нашего товарища похоронили на Троекуровском кладбище с воинскими почестями. А столичные власти и патриарх Кирилл решили, что имя военкора также будет увековечено в строящемся в Москве храме. На многоэтажке в Балашихе появился гигантский портрет Семена. Когда в детстве я видел подобные огромные мозаики на домах, изображения советских героев на плакатах, я всегда воспринимал этих людей безусловными легендами, небожителями, на них хотелось равняться. Признаюсь, никогда не думал, что когда-то сам буду жить во времени героев. Оно настало сейчас. И человек, который жил рядом, работал вместе с тобой, который иногда пил пиво и веселился с хулиганской искоркой в глазах, вдруг становится героем, монументальным символом подвига в веках. Вот так Сема Еремин в какой-то миг ушел в легенды и историю, но при этом остался живым в каждом из нас.

Погибнет и добрейшей души человек военкор Саша Федорчак, наш сменщик в ЛНР. За 40 километров от линии фронта погибнет. Смертельные дроны ВСУ научились покрывать и гораздо большие расстояния, так что безопасных мест в зоне СВО не осталось.

Саня был самым молодым репортером в наших военкорских рядах. Но опытным. В «Известия» он пришел с военного телеканала «Звезда». Работал у нас всего около года и все время рвался в самое пекло, чаще, чем это было необходимо в рамках наших обязанностей. Федорчак не считался со страхом и опасностью, но боялся не успеть. Он думал, что еще не снял свой самый лучший военный репортаж. Хотел он и скорого профессионального признания, как любой амбициозный человек. Я говорил ему на правах старшего товарища: «Саня, ты все успеешь, у тебя все это непременно будет, но сейчас, на войне, другое время, и нужно тщательнее взвешивать риски, не пренебрегать опасностью». Но Александр отдавал себе отчет в том, что он делает. И я уважал его за этот выбор.

Сам он крымчанин. И эта война, начавшаяся против его близких и родных в 2014 году, действительно стала его личной войной. Когда к нему обращались, закупал необходимое для бойцов, вкладывая вместе с отцом свои деньги. Было даже и такое, что он организовывал похороны павшим бойцам из Крыма. А когда погиб сам, в редакцию «Известий» поступили сотни писем с соболезнованиями от зрителей. Приходили сообщения от друзей, близких, коллег и солдат, которые знали Саню Федорчака лично. И это означает, что к 28 годам он все-таки многое успел сделать. Успел!

За три года спецоперации в «Известиях» был ранен или погиб чуть ли не каждый третий военкор. Всего в мире ежегодно погибают в среднем 100 репортеров, исполняющих свой профессиональный долг. Но за преступления против журналистов реальное наказание получает лишь каждый десятый преступник. А про войну тут и говорить не стоит… Согласно международному гуманитарному праву, корреспонденты, которые работают в зонах вооруженных конфликтов, должны пользоваться уважением и защитой всех воюющих сторон. Для этого и был учрежден международный день «прекращения безнаказанности за преступления против журналистов». И, несмотря на времена несправедливости и нарушения всех устоев, право должно быть обеспечено! Как сказал генсек ЮНЕСКО: «Угроза журналисту – это и угроза обществу в целом».

По сути, главная цель СВО, о которой не всегда принято прямо говорить, – это вопрос самого существования России. Военкоры защищают Родину словом, ведут бой с врагом на информационном поле, порой рискуя жизнью не только на передовой, но и в тылу. Им и их семьям враг угрожает уголовным преследованием и физической расправой. На это не принято жаловаться, потому что военкоры вне зависимости от пола люди мужественные и самоотверженные. И, несмотря ни на что, их задача – писать правду, не навредив при этом своей стране. Об этом говорил и президент Владимир Путин на встрече с нами. Правды враги боятся. Потому что правда в конечном счете и побеждает. В ней наша сила. А о своей личной безопасности нужно заботиться самим, не перекладывая ответственность на кого-то другого. Даже Фидель Кастро давал такой совет Владимиру Путину: «Охрана охраной, но думать всегда нужно своей головой».

Собираясь каждое лето вместе дружной компанией наших коллег и соратников, мы всегда желали друг другу встретиться через год тем же составом, целыми и невредимыми. Но вот прошло несколько лет, и все поняли, что войну просто так не обманешь, не бывает она без потерь. И пока мы здесь и поднимаем тост за наших павших друзей, там, на небесах парни сидят за своим общим столом: два Сани – добряк Федорчак и его брат-близнец по доброте Мартемьянов, Сема Еремин зачитывает бодрый РЭП на злобу дня. Сидят там и другие ушедшие от нас коллеги-военкоры. Веселье кипит, а стол такой длинный, что может вместить еще многих. Вон там еще много свободных стульев. Просто эти места не дождались тех, кто, получив ранения, прошел по грани между жизнью и смертью, но выжил. Таких у нас большинство, слава Богу… А стулья эти пусть все же остаются пустыми. Мы с парнями обязательно встретимся. Обязательно. Но не сейчас и не вскоре. Когда-нибудь. А пока я верю, что наш небесный полк помогает нам оттуда и хранит нас, где бы мы ни находились, в каких бы сложных ситуациях ни были.