Иногда Карну снилось, что он снова видит. Мир во сне был полон красок, насыщенных и ярких. А у предметов была не только форма, которую можно ощутить пальцами, но и глубина цвета, переливы оттенков.
Просыпался Карн после таких снов не в духе.
Вот и сегодня он открыл глаза в темноту и мрачно усмехнулся её привычной непроницаемости.
В дверь постучали:
– Мастер Карн, к вам посетитель.
Голос Матильды, пожилой служанки, звучал негромко и отчётливо. Наверное, именно из-за голоса он и не выгнал её, как тех, других женщин и девушек, нанимавшихся к нему раньше.
Если Матильда не дождалась, пока он выйдет из спальни, значит, заказ срочный.
Мастер стряхнул остатки глупого сна и глухо проговорил:
– Скоро буду. Пусть посидит.
Он встал с постели и тут же застелил её: порядок – прежде всего. Плоская подушка – от пышных у него болит голова. Льняная, слегка шершавая простынь. Шёлк приятней на ощупь, но Карн не любил на нём лежать – скользко и холодно. Тонкое шерстяное одеяло, лёгкое, тёплое и кусачее. Ему нравилось ощущение колючей шерсти, трущейся о кожу. Это ощущение делало касание одеяла более осязаемым, настоящим.
Сверху плед. Грубая пряжа, короткая бахрома по краям – подарок благодарного клиента. В этом отрезе шерсти когда-то было немного магии: спокойный сон и тепло по ночам. Магия давно выветрилась, и, хотя Карну хватило бы сил её обновить, он оставил плед в покое: привык.
В спальне мастера всё было привычным. Он никогда никого не впускал сюда, включая Матильду. Даже старый приятель, городской маг, здесь не был. Он заговаривал от пыли весь небольшой дом Карна разом: сил Орена с избытком хватало, чтобы делать это не выходя из гостиной на первом этаже.
У кровати маленький столик. На его ровной поверхности лишь стакан с водой, который мастер сам приносил с вечера. Карн, как всегда, провёл кончиком указательного пальца по гладкому краю стола с почти незаметной трещинкой у самого угла. Сразу за столиком стул, на который он каждый вечер складывает одежду. Мастер снял ночную рубашку, невесомо окутывавшую тело, аккуратно свернул и повесил на спинку стула. Бельё, рубашка, штаны, тёплые носки, жилет с шестью явными карманами и двумя скрытыми.
За окном лето, а Карн мёрзнет, как в ноябрьские студёные вечера. Наощупь поправил подвернувшийся край вязаной домашней туфли на плотной подошве. Эти туфли ему привёз откуда-то с Востока всё тот же приятель, Орен. Они удобно обхватывали ступню и щиколотку, повторяя форму низкого сапога, но были связаны из мягкой шерсти диковинного заморского быка. В первые месяцы туфли тонко, но отчётливо пахли животным. Запах не то чтобы неприятный, просто странный.
Карн вынул ключ из правого нижнего кармана жилета. Тонкая цепочка, пришитая к кармашку изнутри, не давала уронить или потерять ключ, а её длины как раз хватало, чтобы отпереть дверь, не наклоняясь к замочной скважине.
Два поворота – и мастер с усилием толкнул тяжёлую дверь в коридор. Вышел, сунул ключ в прохладную глубину замочной скважины, два поворота – и его опочивальня закрыта. Потянул носом: Матильда варит кофе и жарит яичницу с тмином. Ароматы еды сплетаются с другими запахами: дерево, камень, свечной воск и почти неуловимый запах самого дома.
Напротив дверь в уборную. Помнится, провести канализацию в старый дом стоило уйму денег, но на бедность Карн никогда не жаловался.
Справить нужду, умыться: пальцы привычно пробежали по старым шрамам. Одни уже превратились в тонкие нитки, наверняка незаметные стороннему глазу, другие – по-прежнему рубцы. Затем причесал жесткие, наверняка уже седые волосы.
Чаша для омовений на высоком, сделанном под заказ стуле без спинки в шаге напротив входа. Кувшин с чистой водой сразу за чашей, гребень на стуле справа от рукомойной чаши, мыло в гладкой каменной мыльнице – слева. Ещё левее, на вбитом в стену гвозде полотенце. Небольшое и пушистое. На ощупь как цыплёнок. От этого пушистого ощущения в ладонях кажется, что оно должно быть жёлтым, но Карн никогда не спросит у Матильды. Ему достаточно знать, что полотенец для умываний у него четыре: это, пушистое, другое с коротким ворсом, затем мохнатое и второе мохнатое, с жёсткими ворсинками. Все привёз с Востока Орен, догадывавшийся о пристрастии мастера к рельефным тканям.
И снова в коридор. Направо. Пять шагов, мимо запертой комнаты, потом лестница. Карн привычно скользит рукой по перилам: они гладкие, прохладные, приятные на ощупь.
Ступени послушно ложатся под ноги. Первая, вторая. Одинаковые, высокие, тёмного дерева – он почему-то помнит их лучше всего в доме, хотя ничего примечательного с ним на этой лестнице не случалось. Седьмая. Интересно всё же, кто на этот раз к нему пожаловал? Десятая, последняя.
Встречаться с новыми заказчиками Карн не любил. Со старыми, впрочем, тоже не слишком. Но, обладая редким даром, вынужден был принимать визитёров чаще, чем ему хотелось бы.
У подножия лестницы его ждала Матильда. Он слышал её неторопливые шаги, пока спускался, ощущал запахи кухни, которые она принесла с собой и тонкий аромат жасмина – эфирное масло, которое он подарил ей на прошлый Новый год.
– Завтрак готов, мастер.
Завтрак всегда готов к его пробуждению: уже много лет Карн просыпается в шесть, как по будильнику.
Но когда в доме гости, Матильда встречает хозяина у этой двери и докладывает о еде, погоде, наглом соседском коте – о чём угодно, лишь бы убедиться, что мастер не надел жилет швами наружу или не забыл причесаться. Такого с ним ни разу не случалось, но Карн не запрещает Матильде беспокоиться – единственная уступка, на которую он пошёл за долгие годы совместного быта.
– Поем после этого, – Карн кивает в сторону двери. – Представился хоть?
Заниматься заказом не хочется. Он не так давно закончил работать с иностранным гостем, так что деньги были, а настроения не было.
– Нет, но торопится – страсть. Я сказала подождать, так он ни разу не присел! И, знаете, он совсем молодой, хоть и знатный...
Карн молча кивнул. Три шага наискосок от лестницы мимо Матильды. Этот ключ в левом верхнем кармане жилета.
В комнате для посетителей всегда пахнет благовониями и эфирными маслами. Карну не нравятся запахи, которые приносят чужие люди. От них пахнет потом, уличной грязью, несвежей едой, едким дымом и прочими мерзостями. Пусть уж лучше назойливые запахи ароматических заморских трав да апельсинового масла.
Едва Карн шагнул в комнату, как гость зачастил:
– Доброе утро, мастер! Мне срочно… – споткнулся, видно разглядев закрытые изувеченными веками глаза. – Я…
– Здравствуйте, – нарочито вежливо произнёс мастер, обходя массивное кресло и усаживаясь в него. – Чем могу помочь?
Он знал, что его глаза – вернее их отсутствие – пугают людей, но полагал, что это не его забота.
Мастер замер, прислушиваясь к дыханию человека, шороху его одежды. Судя по голосу, он действительно юн: ему лет пятнадцать-шестнадцать. Речь чистая; когда визитёр двигается, шуршит не грубая холстина, а бархат. Впрочем, бедняки к Карну и не приходят.
– Вы должны мне помочь! – гость наконец собрался с мыслями. – Вот. Мантия. Нужно зашить её. Вы справитесь к вечеру? Я заплачу сколько скажете!
Приглушённо звякнули полновесные монеты в мешочке. Гость положил мешочек на стол. Рядом с тихим шелестом опустил мантию-невидимку.
– Мне не нравится ваш тон, молодой человек, – небрежно проговорил Карн.
– Простите! – смешался визитёр. – Я не хотел быть непочтительным. Но, поверьте, дело очень спешное!
– Кто вы? – перебил мастер.
Гость помедлил. Карн слышал, как участилось дыхание его незримого собеседника.
– Я младший сын покойного барона Виренфорта. Но не понимаю, какое это имеет значе..
– Никакого, – кивнул мастер. – Дайте мантию.
Он протянул руку обескураженному юнцу. Тот, на своё счастье, артачиться не стал. Шагнул ближе, огибая стол, и передал мантию хозяину дома.
Карн ощупал мантию, аккуратно перебирая сантиметр за сантиметром. Невидимая ткань всегда казалась прохладной на ощупь.
Гость напряжённо затаил дыхание, стоя в паре шагов от мастера, – Карн чувствовал упругое тепло в том месте, где замер чужой человек.
– Хорошо, я берусь за работу. Восемнадцать золотых за ремонт и пять за срочность.
– Благодарю! – жарко выдохнул визитёр. – Вот, возьмите!
Ткань мешочка скользнула по столу, снова глухо звякнули монеты. Карн поднял руку ладонью вверх, и в неё тут же опустился мешок.
Мастер бережно опустил мантию на колени, развязал тонкие скользкие шнуры денежного мешочка и вынул монету наугад. Пальцы нащупали профиль в короне, надпись «Королевская власть выше всякой» под ним, ребристые края и силуэт льва на задних лапах на аверсе монеты. Вес правильный, форма тоже.
– Идите. Заказ будет готов вечером. Возвращайтесь в десять.
Гость начал было благодарить, но Карн безошибочно указал тощим пальцем на дверь, и молодой дворянин поспешил убраться прочь.
Мастер сунул монету в мешочек и бросил его на стол перед собой. Затем снова взялся перебирать невидимку. В ткани мантии пальцы нащупали четыре отверстия. Ровные края, тонкий разрез. Карн вдруг насторожился. На двух разрезах из четырёх ему померещились странные бугорки. Словно что-то пристало к краям, и это что-то не сумели свести до конца.
Карн тщательно потёр подозрительные разрезы. Затем поднёс ткань к лицу и принюхался. Так и есть – кровь.
Так. Юный баронет убил кого-то, чтобы завладеть мантией? Такая вещь стоит дорого, но у семейства Виренфортов деньги водились. Причём немалые. Кстати, надо проверить. Его никто не смел обманывать, но и странно разрезанные мантии со следами крови раньше не приносили.
Карн нашарил мешок, высыпал и подозрительно изучил все монеты. Полновесные золотые.
Монеты снова очутились в своём бархатном прибежище, а мастер продолжил размышлять. Мог ли баронет найти мантию? Вряд ли. На подарок не похоже. Если пострадал кто-то из наёмников и испортил хозяйскую вещь, то к чему такая спешка?
Внутренняя дверь тихонько приоткрылась.
– Мастер, завтрак стынет.
Карн кивнул и поднялся, сжимая в правой руке невесомую ткань.
– Сейчас буду, Матильда.
Дверь закрылась. Он сделал три шага влево от кресла к стенному шкафу, где хранил заказы и рабочие инструменты. Ключ в правом внутреннем кармане. В чужих руках любой ключ или отмычка превращаются в леденец на палочке, стоит попытаться втолкнуть их в скважину чудо-шкафа. Карн многое бы дал, чтоб взглянуть на лицо воришки, который хотел обокрасть его восемь лет назад. Сначала леденец вместо верной помощницы-отмычки, а потом – сторожевой голем, зачарованная сеть и очень сердитый городской маг: Орена тогда выдернули со свидания.
Мастер усмехнулся воспоминаниям и положил мантию в правый угол нижней полки. Наверху стояли резная зачарованная шкатулка с невидимыми нитками, гладкая малахитовая коробочка с бархатным дном, в которое воткнуты иглы из особого набора, затем – простой деревянный ящичек с ножницами и напёрстками. А нижняя полка разделялась перегородками на четыре части. Больше трёх заказов одновременно у Карна никогда не было, а обычно он чинит одну мантию в месяц.
Мастер так и не решил для себя, откуда у баронета может быть мантия со следами застиранной крови, и решил, что с этим лучше разберётся городской маг.
За завтраком Карн поручил Матильде наведаться к Орену и пригласить его на обед. Служанка обрадовалась и сказала, что на обратном пути зайдёт на рынок прикупить мяса, специй и чернослива для любимого Ореном заморского жаркого.
Мастер и Матильда жили не как господин и служанка, а скорее как соседи: ели за одним столом, обменивались подарками по праздникам, иногда беседовали. Женщине совершенно не мешала слепота хозяина, а за это он готов был считать её если не ровней, то почти своей.
Карн, успокоенный грядущим визитом приятеля, после завтрака вернулся в приёмную и, заперев за Матильдой дверь, взялся чинить мантию. Как бы там ни было, заказ он принял, деньги взял – значит, должен отработать.
Вообще-то у Карна была мастерская, но почему-то в приёмной работалось лучше. То ли дело в сильных запахах благовоний и масел, слишком насыщенных и ярких, чтобы нравиться зрячим, то ли мастера в глубине души манила близость улицы: там, вот за той массивной дверью, в девяти шагах от его кресла, внешний мир. Гомонящие люди, шумные повозки, брехливые псы, вонючие сточные канавы, гадящие голуби и огромные кони с крикливыми всадниками. Бррр. Нет, дело всё-таки в сильных запахах.
В мастерской Карн запирался, когда приходилось работать со сложным заказом. Там стоял изготовленный по его проекту причудливый станок, с помощью которого можно было собрать мантию, порванную на лоскуты.
Этот же заказ был простым: починить четыре небольших разреза – дело нехитрое. Карн достал мантию и шкатулки из шкафа.
...Когда Карн потерял зрение, он думал, что жизнь кончена. Его мечты о магии, о великих свершениях и подвигах растаяли, словно радуга после летнего дождя: только что была, такая яркая и манящая, – и вот уже даже следа не осталось.
Целых два дня молодой Карн думал, что хуже уже некуда. А потом непривычно тихая мать рассказала, что его лучший друг, Ниман, снова ушёл в Лабиринт и так и не вернулся.
Понадобилось четыре года, чтобы Карн осознал: у его слепоты, помноженной на остатки магических способностей, есть одно преимущество. Никто раньше не мог чинить мантии-невидимки. Создавали их мастера артефактов высшего класса, и стоило это ох как дорого. Да и мастеров на все окрестные королевства и вольные земли было всего двое. Так что мантии берегли старательно. Повреждённая мантия теряла свои свойства: чем больше попорчена – тем более видима. А мантии рвались, их резали, прожигали, иногда их портили вредители, вроде грызателей или чаровных мышей.
Словом, работы Карну хватало. Слепота помогала ему «видеть» ткань, а остатки магии – заклинать нитки. Шить он выучился ещё в юности. Собирался ведь странствовать, а магу не годится обветшать в дороге, не умея починить одежду или пришить застёжку.
От второго разреза его отвлёк звук открывающейся двери. Карн настороженно замер, но почти сразу понял, что это Матильда.
– Почему так рано? – раздражённо спросил мастер.
– Господина Орена нет в городе, – виновато ответила Матильда. – Говорят, по делу вызвали. И вернётся он послезавтра, а то и позже.
Карн нахмурился и отложил мантию, хитро вколов иголку так, чтобы она не выпала и сразу попалась под пальцы, когда он вернётся к работе.
– Тогда ступай в «Весёлого висельника». Если в городе есть маги, то они там. Приведёшь ко мне.
Матильда потопталась у двери и нерешительно поинтересовалась:
– А если нету?...
– Тогда наёмник! Самый лучший, какой найдётся! И поживее.
– Да, мастер!
Дверь открылась, выпуская Матильду, закрылась за ней. В замочной скважине несколько раз провернулся ключ.
Карн негромко выругался: приспело же Орену вот сейчас уехать! Затем глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Надо взять себя в руки: не хватало ещё работу испортить.
Пока Матильды не было, мастер закончил чинить мантию, убрал в шкаф и её, и весь рабочий инвентарь. Вышел из комнаты, запер дверь и отправился на кухню.
Десять шагов по коридору, мимо закрытой мастерской. Поворот направо, ещё три шага. Пальцы привычно едва касались стены, обитой гладкими деревянными плашками. В приёмной стены украшены гобеленами. Он их не видел, но ткали их по его заказу, поэтому он не только щупал крупные выпуклые стежки, но и представлял, как они должны выглядеть. Повторяющийся узор из пересекающихся линий, который Ниман чертил постоянно, стоило ему задуматься с пером, мелком или угольком в руке.
А на кухне стены каменные. Во владениях Матильды Карн всегда был вдвойне аккуратен. Много горячего, острого и хрупкого. Хотел выпить чаю, но не нашёл любимую кружку из необожжённой глины – её неровную поверхность так приятно ощупывать чуткими пальцами – и настроение совсем испортилось.
Если снятся цветные сны, то ничего хорошего от грядущего дня ждать не приходится.
Вдобавок Карн вспомнил, что забыл наказать Матильде сходить за банкиром. Золото мастер не хранил в доме. Всё в банк, и дело не в проценте, а всего лишь в безопасности. В его жилище конечно полно магических и механических ловушек, но зачем лишний раз искушать неразумных воров?
Карн снова прошёлся вокруг стола, задумчиво оглаживая его прохладную каменную поверхность. Нащупал забытую Матильдой ложку. Прошёлся кончиками пальцев по деревянной ручке с вырезанными на ней мелкими листьями. Вроде бы, такая была у него в детстве…
Всё, хватит бесцельно бродить по кухне.
Матильды нет уже часа полтора, значит вернётся с минуты на минуту. Пусть уже приведёт чужого мага. С ним придётся договариваться, но зато потом странный заказчик станет заботой мага, а Карн отчитает Матильду за запрятанную куда-то кружку.
Он вернулся в приёмную. Как раз вовремя. Шорох открываемой двери и голос Матильды:
– Проходите, господин маг!
– Благодарю.
Чужой голос Карну не понравился. Слишком самодовольный.
– Мастер Карн! Вот, привела.
– Хорошо. Ступай теперь к господину Викеру.
Карн обошёл кресло и сел.
– О, господин Карн, я не знал, что вы… кхм… ранены.
– А это что, важно? – неприязненно поинтересовался мастер, устраиваясь поудобнее.
Скрипнула дверь, выпуская Матильду.
– Ну, я мог бы сделать скидку человеку в вашем положении... Кстати, чего вы хотели?
– А вы давно маг?
Карн устроил «гостю» настоящий допрос, уточнив и его возраст, и происхождение, и боевой опыт. Будто собирался поручить магу добычу драконьей чешуи. Заодно уточнил его вкусовые пристрастия, успехи и неудачи в обращении с артефактами и даже кусали ли мага пчёлы.
Разговор занял больше часа. А потом Карн заявил, что маг ему не подходит. И велел тому удалиться.
Когда за обескураженным и слегка оскорблённым магом закрылась дверь, Карн поднялся, дошёл на неё и на секунду приоткрыл. Снаружи чувствовалось жгучее солнце и слышались резкие обрывки громких разговоров. А ещё мерзкие запахи.
Там, на улице, всё было оглушающим, резким и неприятным.
Он захлопнул дверь и запер, едва не сунув в скважину не тот ключ.
Карн всё ещё стоял столбом, когда вернулась Матильда. Заслышав, как её ключ поворачивается в скважине, он отошёл, обогнул стол и едва успел опуститься в кресло. Матильда пришла не одна, с двумя чужаками. Представила их хозяину – Карн чувствовал, как наёмники с любопытством разглядывают его. Затем, шепнув, что банкир приедет в шесть, Матильда удалилась на кухню.
Наёмники оказались ещё хуже мага. Взялись разговаривать с ним как с идиотом, громко выговаривая каждое слово с чуть брезгливой ласковостью. Неумелое сюсюканье вывело мастера из себя быстрее недавней снисходительности чародея.
– Пошли вон! – рявкнул Карн.
– Тихо, тихо вы, дяденька, не волнуйтесь…
Какой такой “дяденька”?! Судя по голосам наёмники моложе его всего лет на пять. Карн часто чувствовал себя старым, несмотря на то, что ему ещё не было сорока. Но никому не позволял себя старым называть.
Он приподнял голову так, чтобы казалось, будто его шрамированные веки «смотрят» прямо на наёмников, и негромко, но отчётливо, произнёс:
– Убирайтесь вон. Живо.
Чужаки зашевелились, задвигались, поднимаясь.
– Вы, дяденька, хоть служанку позовите. А то с незакрытой-то дверью сидеть опасно.
Карн легко поднялся и стремительно прошёл вокруг стола, не задев его даже краем рукава. Остановился в шаге от говорившего, расправил плечи, сложил руки на груди и желчно усмехнулся:
– Уж как-нибудь сам справлюсь, мальчики!
Наёмники наконец убрались, и раздражённый Карн, заперев дверь, отправился на кухню обедать и отчитывать Матильду за запрятанную кружку.
В коридоре на подходе к кухне витали аппетитные ароматы жареной птицы, чеснока, розмарина и запечённого картофеля. А ещё – свежего ржаного хлеба и крепкого чая с мятой и апельсиновой корочкой.
– Матильда, – резко начал Карн, едва войдя во владения служанки, – мы, кажется, договорились, что моя кружка должна стоять на своём месте!
Матильда тут же отложила нож: он с тихим стуком коснулся каменной поверхности кухонного стола. Слышно было, как женщина повернулась и негромко вздохнула.
– Мастер Карн, ваша кружка на месте.
Он нахмурился, собираясь возразить, но не успел.
– Там, куда вы и сказали её поставить на прошлой неделе: в нише под посудным шкафом.
Карна обожгло стыдом. Ведь и верно: он сам велел убирать кружку туда после того, как едва не уронил её с прежнего места на столе, потянувшись за сахарницей.
Неужто и правда старость подкралась?
– Я и забыл, – неохотно признался мастер.
– А у меня уже обед готов, – охотно перевела тему Матильда, возвращаясь к нарезке хлеба. – Давайте поедим! Кстати, как вам наёмники? Мне их Пайк посоветовал. Сказал: ребята дельные, исполнительные и обходительные.
Карн фыркнул, усевшись на своё место. Матильда поставила перед ним тарелку с едой, нож и вилка уже лежали на столе, ожидая хозяина.
– Как же, обходительные! Вот и обойдусь без них!
– А зачем вам то маг, то наёмники? – с любопытством поинтересовалась женщина, ставя ещё одну тарелку, и села за стол.
Карн помолчал. Отправил в рот кусочек жареной утки с ломтиком картофеля. Прожевал, проглотил, удовлетворённо кивнул и только после этого ответил:
– Да утренний клиент меня беспокоит. Не нравится он мне.
Матильда удивилась:
– Раз вы господина Викера вызывали, значит – заплатил же?
– Да нет, с этим всё в порядке, – отмахнулся Карн. – Но вот мантия у него похоже арбалетными болтами прошита. И в крови. Не в его: судя по тому, где отверстия расположены, тот, кто в мантии был, схлопотал дырки в сердце, возле лёгкого и в печень.
Женщина охнула, так и не притронувшись к еде.
– Вот если бы Орен на месте был… но нет его, – мастер вернулся к обеду.
Матильда отодвинула свой стул от стола.
– Мастер Карн, давайте я стражу кликну! Не дело вам с каким-то бандитом связываться!
– Да он не бандит. Не бери в голову. Кстати, утка сегодня удалась на славу! Рокийский маринад готовила?
– Да, тот самый, с лимоном и орегано. А вы мантию бандиту отдадите, а потом господину Орену о нём расскажете?
– Нет, не отдам, пока он не объяснится. И хватит об этом, Матильда! Давай пообедаем спокойно.
Карну и видеть не надо было: наверняка смотрит на него тревожно, мнёт салфетку и всё не решается сказать, что немолодому слепцу не стоит ни во что ввязываться.
Еда перестала быть такой вкусной, но он старательно жевал и глотал.
Матильда не ела: приборы не стучали о тарелку, не слышно было ни единого звука, связанного с поглощением пищи.
Наконец она встала и на пару шагов приблизилась к Мастеру. Вздохнула взволнованно и нервно хрустнула суставами.
– Мастер! Надо позвать на подмогу! Вдруг этот заказчик вас обидеть вздумает?
– Я разберусь.
– Но…
Карн швырнул вилку на стол.
– Я сказал: хватит об этом! Сядь и ешь!
Он никогда не кричал на неё и тут же пожалел о своей резкости. Матильда судорожно втянула воздух, сдерживая слёзы, и прошептала:
– Но, мастер, вы же…
– Что – я? – снова вскипел Карн, отодвигая стул. – Старый слепой никчёмный человечек?!
Он встал и развернулся к выходу, еле сдерживая захлестнувшую его ярость:
– На сегодня ты свободна. Услышу тебя до утра – уволю!
И вышел, чуть не врезавшись в дверной косяк.
Карн пронёсся по коридору и почти взлетел по лестнице. Со второй попытки открыл дверь в спальню и бросился к прикроватному столику.
Под столом покоилась большая шкатулка. Пальцы скользили по гладким каменным стенкам, но Карн вытащил её и принялся нащупывать незаметные зрячему выемки. Только нажимая их в определённой последовательности можно открыть шкатулку.
Он им всем покажет: и магу, и наёмникам, и Матильде, и Орену, которого нелёгкая унесла прочь. Сам, без них, прекрасно справится!
Ладно чужаки, но Матильда! Как она могла решить, что он беспомощная развалина?!
Нет, Карн помнил, что она не называла его так. Понимал, что она о нём заботиться. Но от того было ещё обиднее.
Шкатулка наконец поддалась – и мастер аккуратно извлёк из неё ледяной на ощупь шарик размером чуть побольше грецкого ореха. Вот теперь у Карна будет, чем удивить визитёра, – и тогда посмотрим, кто тут окажется беспомощным!
Он медленно прошёлся по дому, убедился, что Матильда ушла, затем отправился в приёмную.
Викер, банкир, прибыл с двумя охранниками ровно в шесть, засвидетельствовал сумму и забрал золото. Вот, кто никогда ничем не давал понять, что его смущает или задевает отсутствие глаз у клиента. Всем бы такую невозмутимость.
Следующие три часа Карн зачаровывал нитки и иголки. Занятие, требующее сосредоточенности и времени: всю катушку нужно распустить и смотать обратно заговаривая. Тонкая, чуть неровная нитка слегка натирала пальцы. Губы твердили заученные слова снова и снова, и чары новым невидимым слоем сплетались с обычной ниткой.
Орен справился бы с этим быстрее, но Карну нравилось хотя бы так использовать остатки своей магии.
Когда часы в комнате пробили девять, мастер бережно сложил нитки и иголки в шкатулку, поднялся, морщась от покалывания в отсиженных ногах, и дохромал до шкафа. Спрятал шкатулку на верхнюю полку, запер шкаф и окончательно решил ловить чужака в мастерской. Она почти пустая, значит магическая клетка там прекрасно поместится.
Неспешно прошёлся до места будущей ловушки, измерил комнату шагами и на всякий случай сдвинул громоздкий станок к стене. Двигать было неудобно, но с этим ничего не поделаешь. Вот так, хорошо!
Карн старался не думать о том, что утром Матильда может найти в доме труп.
Загадочный заказчик пришёл вовремя: стук в дверь раздался ровно в десять. Карн открыл не сразу, чтобы чужак не догадался, что мастер ждал его у дверей.
Гость отшатнулся от неожиданности, увидев увечное лицо мастера так близко, неловко поздоровался и протиснулся мимо хозяина в комнату. Карн усмехнулся ему в спину. С улицы потянуло вечерней прохладой и еле уловимым почти забытым запахом далёкой реки. Мастер резко захлопнул дверь и запер на три оборота.
– Всё готово? Я тороплюсь! Мне нужно идти.
Карн снова усмехнулся, на этот раз не скрывая выражения лица от визитёра.
– Всё бы вам, молодым, торопиться. Мантию я подлатал. Давай-ка за ней сходим.
Пусть считает мастера старым: расслабится, потеряет бдительность, а Карну только того и надо.
Он повёл гостя в мастерскую. Выйти из приёмной, закрыть её, три шага до следующей двери. Пока Карн отпирал дверь, его «гость» нетерпеливо топтался на месте. Пристукивали по каменному полу каблуки, шуршала одежда, тихонько звякало какое-то украшение.
Наконец мастер отпер дверь.
– Заходите.
– Там темно!
В приёмной магические лампы загорались, когда туда кто-то входил с улицы, и выключались, когда комната пустела. На кухне свет зажигала Матильда. А здесь темно уже много лет.
– А, и правда. Вы заходите, я сейчас принесу лампу.
– Может, вы просто отдадите мне мантию? Я и правда тороплюсь!
Карн протянул руку:
– Давайте тогда вместе зайдём и найдём ваш заказ.
Чужак тихонько чертыхнулся, но подал мастеру локоть. Вот она, сила воспитания: нельзя отказать в помощи немолодому слепому человеку даже в такой нелепой ситуации.
Карн слегка опёрся на локоть, облачённый в бархат, и прикинул, что заказчик примерно одного с ним роста. Пахло от него розовой водой, ромашковым отваром и почему-то кореньтравой.
Свободной рукой Карн привычно коснулся стены и повёл чужака в мастерскую.
– Вот сюда, осторожнее. Встаньте здесь: не двигайтесь! Сейчас достану мантию.
Мастер отпустил визитёра и отошёл на три шажка. Вынул из левого верхнего кармана жилета магический шарик и швырнул под ноги чужаку.
Тот вскрикнул и выругался. Значит, сработало, обрадовался Карн.
– Что это? Выпустите меня! Немедленно! Вы с ума сошли?!
Не зря заплатил целое состояние за зачарованную клетку. Магические ловушки, составляющие единое целое с домом, были дешевле, но требовали постоянной подпитки. Одна была в спальне, куда приглашать чужака Карн не стал бы ни за что, ещё одна, в коридоре, не просто запирала злоумышленника, а ещё и калечила, а надёжную сеть в приёмной мастер не заряжал Ореном уже с полгода.
Чужак продолжал возмущаться и призывать на голову мастера все известные ему кары, а Карн с сожалением подумал, что зря не взял стул.
– Откуда у тебя мантия?
– Не твоё дело, чёртов старикашка! Выпусти меня!
Карн пожал плечами и вышел из комнаты. Прогулялся до кухни и почти сразу нашёл табурет, на который Матильда взбирается, когда ей нужно достать что-то с верхних полок. Лёгкий, но крепкий. Вот он-то и пригодится. Карн неловко ухватил табурет на ножку и понёс его в мастерскую.
За дверью было тихо, но стоило Карну открыть дверь, как чужак снова принялся орать.
Мастер поставил табурет в полутора шагах от клетки и уселся. Послушал, как негодует чужак, потом снова спросил:
– Откуда у тебя мантия?
Чужак замолчал.
– Я не выпущу тебя, пока ты не скажешь правду, – невозмутимо продолжил Карн.
Юный баронет ответил на два тона тише:
– Вы сумасшедший?
Карн фыркнул.
– Даже если так, тебе всё равно ничего не остаётся, кроме как рассказать о том, как к тебе попала мантия. Учти, хоть я тебя и не вижу, но ложь услышу.
На этот раз парень молчал дольше. Наконец он протяжно вздохнул и сказал:
– Это мантия брата. Он был в Лабиринте, но попал в одну из ловушек, и… – Карну послышался тихий всхлип. – В общем, теперь мне нужно туда пойти.
– Зачем? – уже предчувствуя ответ, спросил мастер.
– Наша мать больна. Серая лихорадка. Даже на магических зельях ей осталось меньше недели. Без них бы вообще уже…
Он замолчал, и Карн слышал, как парень судорожно сглотнул, сдерживая слёзы.
Вот как. Снова Лабиринт.
С ошеломляющей ясностью Карну вспомнился тот день.
...Ниман, лучший и единственный друг, пришёл к нему тогда бледный и осунувшийся от переживаний.
– Карн, мама… у неё серая лихорадка.
Карн уставился на друга во все глаза. Серая лихорадка! От неё умирают. А им по шестнадцать, и никто вокруг не должен умирать.
Лабиринт – городская достопримечательность. Гостей приводят к его серым высоким стенам и говорят: там Лабиринт! Тот самый! И идут домой пить чай и радоваться, что никому из них этот Лабиринт не нужен.
В его центре волшебное древо с целебными плодами. Вкусивший плод избавляется от всех хворей. Даже умирающий поднимется с одра и проживёт долгую-долгую жизнь. Только над смертью от старости не властно древо.
Кто построил Лабиринт? Откуда там древо? Об этом спорят мудрецы и праздные прохожие уже не первый век.
Вход в Лабиринт открыт для любого страждущего. Но вот найти исцеление сложно. Один-два счастливчика в год возвращаются с желанным плодом. Другие приходят с полдороги, осознав, что игра не стоит свеч. Но большинство ушедших в Лабиринт не выходят из него никогда.
Если что-то и поможет Нимановой маме, то это волшебный плод.
Карн не сомневался ни секунды.
– Идём!
В Лабиринте не действует никакая боевая магия, а от защитной не везде есть толк. Вот была бы у них мантия-невидимка! Но у них были лишь удача и горячее желание помочь маме.
В Лабиринте девять испытаний, и о первых трёх не знает только тот, кто вчера приехал в город. Сначала Левая стена – ветвистый коридор: иди по нему, держась за левую стену, да не отвлекайся на видения и звуки, и дойдёшь до Пасти. Огромная, сочащаяся едкой слизью Пасть захлопывается через равные промежутки времени, что меняются каждый час. Нужно постоять, посчитать, ёжась от меркого запаха и разглядывая жуткие клыки, и – вперёд!
После Пасти Огненный коридор. Яркие всполохи пламени хлещут из отверстий в стенах, раскаляя воздух.
Ниман слегка подпалил штаны, а Карну на рубашку попала несколько капель едкой слизи в Пасти. Но они были живы, довольны и полны решимости.
Затем Страж-голем, Бездна и Голодные стены.
Как пройти мимо Стража, Ниман знал. А вот дальше стало совсем трудно. Ниман чуть не сорвался над Бездной: от страшной высоты кружилась голова. Голодные стены вырвали кусок мяса из плеча Карна и повредили ногу Нимана.
От запаха крови кружилась голова. Коридор то и дело темнел перед глазами. Но поворачивать назад нельзя.
Потом Плиточки. Самая запутанная часть Лабиринта. Говорят, там время течёт по-другому, и можно проплутать там часы напролёт. А то и дни. Наступишь не на ту плиточку – и смерть. Вылетающие из стен лезвия, рушащиеся с потолка колья, внезапно образующиеся дыры в полу. А ещё стрелы и арбалетные болты.
Видимо, там и нашёл свою смерть прежний владелец мантии. Как обратно-то дошёл?
Карн с трудом вернулся мыслями в свою мастерскую.
– Чудом. На сохраняющем зелье. Понял, что дальше не пройти, и хотел мантию мне передать. И попрощаться.
Мастер не сразу понял, что свой последний вопрос признёс вслух.
Надо же, сохраняющее зелье! Дорогая и редкая штука. Позволяет на некоторое время, в пределах часа-двух, отсрочить смерть от любых ран. Карн полагал, что такое снадобье есть только у королевской семьи.
– А теперь – отдайте мне мантию. Мне нужно идти, – голос юноши звучал устало, но решительно.
– Ты что-нибудь слышал о Лабиринте?
– То же, что и все, – голос дрогнул. – Брат не успел ничего рассказать...
...Когда Ниман притащил Карна домой, тот тоже не смог бы толком ничего рассказать. Железные птицы восьмого испытания выклевали ему глаза.
А через два дня мать после долгих расспросов призналась наконец, что Ниман отправился обратно в Лабиринт и больше не вернулся. Мать Нимана умерла через день. А жизнь Карна стала беспросветной не только из-за слепоты.
Он вспомнил, как разозлили его сегодня звуки улицы, назойливое внимание чужих людей и беспокойство Матильды. И понял с отчётливой, почти пугающей ясностью: пора что-то менять.
– Тогда ты его не пройдёшь, – спокойно заметил Карн.
И добавил, опережая возражения:
– Идти наобум — это верная смерть. А я был там. Был в Лабиринте, – он неожиданно для самого себя усмехнулся. – Там остались мои глаза. И, кажется, пора их вернуть!
– Это невозможно! Вы с ума сошли! Полная нелепица... Вы же...
Карн, не слушая, решительно поднялся с табурета и сделал широкий шаг к клетке. Присел и нашарил ближайший угол. Прутья на ощупь казались гораздо теплее гладкого мраморного пола, пульсировали, как живые. Он сосредоточился на этом биении и мысленно приказал ловушке свернуться: как бы втянул её в кончики пальцев. С тихим резким шорохом, словно шершавая ткань по неровной стене, ловушка снова обратилась в шарик. Карн ухватил его, сжал и сунул в карман.
— Идём.
Юноша пытался возражать, но Карн вздохнул, поднялся и спросил:
— Ты будешь мать спасать или со мной спорить?
Его собеседник поперхнулся очередным “это невозможно!” и тихо сказал:
— Мантию вернёте?
— Возьмём её с собой. Сходи за каретой. Через полчаса придёшь за мной. Захвати карманные часы. Понял?
После секундной заминки баронет отозвался:
— Понял.
И торопливо вышел.
Карн покрутил головой, разминая не понятно с чего затёкшую шею, и усмехнулся. Вот так нежданно-негаданно придётся выйти из дома. И покорить проклятый Лабиринт, укравший его друга и зрение.
Через полчаса Карн стоял у дверей. Отыскал в недрах давно закрытой гардеробной плащ и шляпу, вынул из подставки для зонтов трость. Она пылилась в углу несколько лет: в доме Карну трость не нужна, а на улицу он давно перестал выбираться. Не хотел чувствовать себя беспомощным, нелепым калекой, на которого таращаться все, кому не лень.
Плащ слегка жал в плечах и путался в ногах, шляпа казалась удивительно неудобной, а уж сапоги никакого сравнения с домашними шерстяными туфлями не выдерживали. Карн не хотел признаваться даже себе, но знал: это всё от страха. Страшно выходить из дома. Страшно быть слепым там, снаружи. Страшно идти в Лабиринт.
Он медленно выдохнул и разжал судорожно стиснувшие набалдашник трости пальцы.
В дверь постучали, и Карн почти с облегчением вынул ключ из кармана и вставил его в замочную скважину: можно больше не стоять столбом, перебирая в уме страшное.
— Вы не передумали? — с порога спросил баронет.
Карн поджал губы и мотнул головой.
На улице оказалось сыро — видно недавно прошёл дождь. Кожи коснулся ветер. Лёгкий, непривычно свежий. Он пах стоялой водой и мокрой листвой. В трёх домах правее отсюда мелкая речушка с узеньким каменным мостом. Надо же, а Карн и забыл о ней. Там любила гулять мать, ей нравилось высматривать в ленивой воде прятавшихся под зелёными круглыми листяьми лягушек и юрких рыбок.
Карн тряхнул головой, отгоняя не к месту нахлынувшие воспоминания, и повёл тростью, проверяя, где именно подножка кареты.
— Вам помочь? — неуверенно поинтересовался баронет, но Карн только дёрнул плечом и забрался в сыроватое нутро кареты, где воняло пылью, мокрым тряпками и псиной.
Баронет велел ехать к Лабиринту и влез вслед за Карном.
— Мантия у вас?
— Конечно.
Он левой рукой нашарил поясную сумку и извлёк невесомую ткань, продолжая правой придерживать тяжелую трость, упертую в пол.
— Вот. Только в Лабиринте она тебе не очень-то пригодится. Не хочешь испортить, наденешь только на двух испытаниях.
Баронет забрал мантию, помялся пару секунд, затем спросил:
— А что там, в Лабиринте? Дальше третьего испытания?
Карн усмехнулся:
— Четвертое — Страж-голем. С ним всё просто, если знать секрет. Нужно идти задом наперёд и не торопиться. Голем тупой: пока видит лица, думает, что люди выходят из Лабиринта, а уходящих он не трогает. Или под мантией-невидимкой, но тогда очень быстро. Если замешкаться, он начинает искать лицо человека. Незнающие с ним драться пытаются, а это бесполезно: боевая магия не действует, а обычное оружие ему нестрашно.
Слышно было, как баронет старательно пытался не двигаться и даже не дышать, чтобы не пропустить ни слова.
Карета тряслась немилосердно, и Карн уже заскучал по своему дивану. Устойчивому, мягкому и надёжному.
— Дальше Бездна. Узкий мост над пропастью. Не спрашивай, откуда там пропасть. Надеюсь, высоты не боишься? Когда я там был, внизу скалы и такая высота, что дышать страшно. И ни перил, ни поручней, ни веревки. Говорят, чем тебе страшнее, тем длиннее кажется мост.
Карн неожиданно понял, что устал говорить: в горле пересохло, захотелось откашляться и выпить мятного чаю. Давно же он никому ничего не рассказывал.
Он с трудом сглотнул и заговорил быстрее, чтобы скорее закончить:
— Шестое испытание — Голодные стены. Коридор, в котором неровные стены с зубами. Здоровенные такие пасти: только сунься — вмиг отхватят шмат мяса. Потом Плиточки...
Карета перестала трястись, и возница пробасил:
— Приехали, господа.
Баронет выбрался из кареты, попытался помочь Карну, но тот пихнул юнца тростью и неловко выбрался сам. Немного не рассчитал высоту подножки и больно оступился. Баронет расплатился с возницей и отпустил его. Верно, ведь совершенно непонятно, когда они вернутся из Лабиринта. И вернутся ли вообще.
— Сейчас Левая стена. Держись за левую стену... Как тебя зовут-то? — неохотно поинтересовался Карн.
— Арнет. Я...
— Так вот, Арнет, держись за левую стену и не заблудишься. Но имей в виду: там мороки. Мне-то совсем хорошо, — Карн усмехнулся. — Не вижу мороков, значит, не шарахнусь в сторону, не убегу. Не отпущу левую стену. Чего и тебе желаю.
— Я понял, мастер. А стена, она длинная?
Карн пожал плечами:
— До самой Пасти. Ты увидишь.
Внутри Лабиринта было прохладно и неуютно. Также, как тогда, годы назад. Карн вытянул левую руку и коснулся стены. Холодная, шершавая, вся в мелких трещинках и чешуйках камней. Сырая.
— Иди за мной, — велел Карн.
Прислушался, убедился, что баронет положил руку на стену — тихо звякнуло о камень кольцо на пальце юноши — и неспешно пошёл вперёд, поводя перед собой тростью.
Неприятная сырость пробралась под одежду, и, несмотря на тёплый плащ и жилетку, стало зябко. Пальцы холодила стена, и Карн почему-то всё ждал, что порежется об острый скол, хотя прекрасно помнил, что поверхность была неровной, но неопасной: ни зазубрин, ни шипов, ни заострённых обломков.
Слышалось напряжённое дыхание баронета, шорох одежды да стук сердца самого Карна.
Он заставил себя медленно-медленно выдохнуть и дышать ровно.
Баронет вдруг встрепенулся за спиной и встревоженно спросил:
— Слышите? Там кто-то плачет. Или поёт.
— Видение. Морок. Не обращай внимание.
Сам Карн никакого плача или пения не слышал. Но вот звук шагов изменился: вот негромко шуршат сапоги Карна, вот цокают металлические каблуки обуви баронета, а вот тихонько стучат о каменный пол лёгкие ботинки.
— Карн... — шепнуло на ухо знакомым голосом друга. — Здравствуй...
Мастер рассердился: вот ещё, решили его так просто напугать?
Он выпрямился, приосанился и зашагал твёрже.
— Здесь так холодно и одиноко, Карн... Хорошо, что ты пришёл: будем играть вместе!
Карн фыркнул и дёрнул плечом: так пусть детишек пугают. Кстати, о детишках.
— Ты как там, Арнет?
Баронет ответил не сразу:
— Я стараюсь не слушать... Получается плохо. Они говорят, что я не успею спасти маму, если не пойду с ними напрямки.
— Не слушай! — велел Карн.
Помолчал и добавил:
— Брата увидишь — не верь.
Карна звали голосами родителей и Нимана. Кричали протяжно из-за поворотов. Выли за спиной. Обещали загрызть баронета: туда ему и дорога, если подумать!
Было холодно. Потом жарко. Снова холодно. Но Левая стена оставалась всё такой же: чуть прохладной и сырой. И Карн понимал, что всё остальное — мороки: он не изжарится и не замёрзнет.
Разок пришлось обернуться, не отводя руки от стены: баронет всхлипнул в голос и явно собрался бежать куда-то в недра Лабиринта. Карн от души огрел его тростью по правой ноге, и Арнет успокоился. Даже поблагодарил. Карн хмыкнул про себя и принялся вполголоса напевать фривольную песенку о юной пастушке и её страстных кавалерах. Баронет присоединился ко второму куплету. Сначала голос его прерывался и чуть подрагивал, но к четвёртому пели они уже во весь голос и даже заспорили, с пылким пекарем осталась в итоге пастушка или с проворным трубочистом.
Когда в лицо пахнуло едкой вонью, а до ушей донёсся глухой, тяжёлый хлопок, Карн даже удивился: как, уже дошли по Пасти?
Баронет за спиной издал приглушённый возглас: Пасть его явно впечатлила. Что ж, когда Карн впервые её увидел, он тоже ужаснулся. Мощные клыки и множество мелких, но не менее опасных каменных зубов, наполняли Пасть неровными рядами. Отверстие между ними — около ярда в диаметре: проскочить можно, но боязно.
Пасть снова хлопнула. Посыпался песок, словно, не поймав жертву, Пасть перемалывала себя саму. Открылась.
— Жди. Нужно посчитать, как скоро захлопнется.
Десять секунд — хлопок. Открылась. Арнет дёрнулся к ней, но Карн перегородил ему путь тростью. Теперь всего три секунды. Открылась. Двадцать секунд. Снова три. Десять. Три. Двадцать. Три. Десять. Три. Двадцать. Три.
В прошлый раз они с Ниманом тут полчаса проторчали, желая убедиться, что ничего не напутали.
— Сколько времени? — поинтересовался Карн.
— Четверть первого.
— Ещё подождём.
Кто знает, не изменилось ли что за эти годы? Раньше временные интервалы менялись ровно в двенадцать, в час, в два, в три и так далее.
Три. Двадцать. Три. Десять. Три. Двадцать.
Всё в порядке.
— Дождись двадцатисекундного перерыва и прыгай на ту сторону. Не зевай!
Баронет подобрался.
Три. Десять. Три. Двадцать.
Арнет рванул на ту сторону.
— Живой? — повысил голос Карн.
— Да! А вы как?
Карн не ответил. Подошёл вплотную к клыкам, покрытым вонючей слизью.
Прыгать? Мыслимое ли дело для слепого немолодого человека?
Двадцать. Три. Десять. Три. Двад...
Его дёрнуло вперёд, клыки больно оцарапали живот и ноги. Карн попытался вывернуться, не понимая, что происходит. Попал по чему-то мягкому тростью. Мягкое взвыло, и Карна бросило на каменный пол. Позади гулко захлопнулась Пасть.
— Ты совсем дурной? — рявкнул Карн, потирая ушибленное бедро.
— Я хотел вам помочь, — виновато отозвался баронет. — Вам же не видно...
— Я тут был раньше! Да и почему потом, без предупреждения-то почему?!
— А вы бы согласились?
Карн промолчал: нет, не согласился бы. Чтоб его, как ребёнка, как старика немощного перетаскивали?! Ушибленное бедро болело, ныло плечо, которым он тоже приложился об пол. Ладно, хоть не головой.
Карн медленно поднялся и неохотно спросил:
— Несильно тростью ушиб?
— Сильно, — буркнул баронет. — Но хотя бы не по голове.
Слепой мастер спрятал усмешку: ишь, тоже голову бережёт, как будто у этого юнца в ней что-то полезное есть!
— За поворотом Огненный коридор. Ты его легко пройдёшь: там надо быстро бежать и смотреть по сторонам. В стенах отверстия: когда по ним огонь проходит, внутри алым светится.
— А вы?
— А я по-другому. Понял, куда смотреть?
Баронет промолчал: видимо, кивнул, потом спохватился и торопливо выпалил:
— Да, понял.
— Постой, посмотри, как полыхает. Как будешь готов — беги. Как окажешься на том конце коридора, крикни.
За Арнета Карн был спокоен: раз они с Ниманом тут пробежали, значит, и баронет справится. А вот как самому Карну быть?
Огненные струи поперёк коридора били размеренно. Ш-ш-ш-ш-ш! Гулкий шум огня и далёкий шорох механизмов, запускающих огонь сливались для Карна в ритмичную, убаюкивающую мелодию. Ш-ш-ш-ш-ш!
Запахи нагретого камня и гари смешивались, образуя почти уютный шлейф. Идти никуда не хотелось. Жил столько лет слепым, привык, обойдётся без волшебного плода, так ведь?
Карн разозлился на эти малодушные мысли и с досадой стукнул по полу тростью. Дождался, когда, шумно вдохнув-выдохнув, сорвался с места Арнет. Ш-ш-ш-ш! И топот. Он добежит, он сможет.
— Дошёл!
А теперь и мастеру пора.
Карн ещё немного послушал песню гудящего огня и медленно пошёл вперёд. От отверстий, только что выпустивших струю пламени, веяло почти нестерпимым жаром, зато они были безопасны: насколько сумел уловить Карн, огнём пыхало раз в три минуты. А те отверстия, которые прямо сейчас готовились исторгнуть пламя, обдавали упругой волной горячего ветра. И хоть Карн и не видел, как разгорается внутри алое, он точно знал, что сейчас произойдёт.
Идти нужно осторожно. Но быстро.
Вот горячим ветром пахнуло справа, в плечо. Карн шагнул назад и присел, разведя руки: неподвижный жар, всё правильно. Выше мазнуло огненной струёй, и тут порыв горячего воздуха, стегнувший по спине, заставил выпрямиться и шагнуть вперёд.
Карн двигался словно в странном танце: шаг вперёд, влево, присесть, встать, назад, два вперёд, вправо, назад. Снова вперёд, присесть, влево, выпрямиться, вперёд. Теперь назад, вправо, наклониться, вперёд.
Жарко было и вокруг, и под казавшейся невыносимо тяжёлой одеждой. И даже внутри, под кожей, казалось, тлело пламя. Словно Карн слишком долго танцевал в этом коридоре, и сам не заметил, когда сгорел, стал пламенем...
— Сзади!
Не стоило отвлекаться. Карн шарахнулся вперёд, чувствуя, как стегнуло по спине пламя. Руки Арнета схватили его и выдернули в прохладный коридор. Принялись охаживать по спине, сбивая пламя.
— Снимите плащ!
Карн живо скинул плащ, ощущая, как остывает разгорячённая кожа и одежда.
Баронет возился какое-то время, затем вернул плащ.
— Тут теперь дыра на спине, — виновато сказал он.
Потом добавил:
— А вы так по коридору шли — я думал: вы огонь чуете.
Карн фыркнул, надел испорченный плащ: в Лабиринте сыро, и буркнул:
— Я много чего чую. Идём. Следующий зал за поворотом.
Стража-голема видно не было, но Карн знал: он здесь. Воздух дрожал от переизбытка силы Стража, вибрировал и звенел. Пока Страж дремлет, но стоит ступить в его зал, он проснётся и выберется из своего убежища посмотреть на незванных гостей.
— Накинь мантию и беги со всех ног, — напомнил Карн. — А я без спешки задом наперёд пройдусь.
Арнет, видимо, решил, что быстрее будет не спорить. Тихо зашелестела разворачиваемая мантия, и Карн ощутил, как его накрыл прохладный полог.
— Бежим вместе, — шепнул Арнет. — Пререкаться нет времени, как и ждать, пока вы зал пересечёте. А будете упираться, я вас понесу.
Карн чуть не задохнулся от возмущения, но сумел взять себя в руки. И даже не огрел баронета тростью, хотя и очень хотелось. Прошипел только:
— Вот поймает нас обоих Страж, поделом тебе будет!
Прозвучало глупо, как-то по-детски, и Карну померещилось, как где-то на краю сознания рассмеялся Ниман.
И они побежали. Слепой мастер не бегал долгие годы — уже и забыл, каково это, нестись, сломя голову, толкать свое тело вперед и подставлять ноги. Правая, левая, правая, левая. Быстрее. Быстрее!
За спиной загудело. В зале появился Страж-голем. От его тяжёлой поступи содрогался не только пол, но и стены, и даже, наверное, потолок. Карну казалось, что и они с баронетом подпрыгивают в такт шагам Стража.
Голем застыл, внимательно оглядывая зал.
Слепой мастер и баронет неслись как проклятые. Будь Страж человеком или животным, он легко нашёл бы их по заполошному дыханию. Но, к счастью, Страж был големом.
Люди влетели в коридор на другой стороне зала и повалились на пол, надсадно хрипя и кашляя.
Карн первым пришёл в себя. Поднялся, чувствуя, как гудят и мелко дрожат ноги. Снова присел, нащупал трость. Ткнул набалдашником Арнета.
— Долго ещё валяться будешь?
— Я... сейчас... — выдохнул тот и действительно тут же поднялся, почти не цепляясь за стену.
На краю Бездны Арнет замер, как вкопанный. Карн повернул к нему изувеченное лицо и поинтересовался:
— Ты идёшь?
Баронет молчал. Слепой мастер слышал только, как судорожно дышит юнец.
— Так ты боишься высоты?
Карн развернулся к спутнику и легонько стукнул того тростью по ноге, привлекая внимание.
— Слушай меня, Арнет. Нам нужно перейти этот мост. Нужно. Слышишь?
Баронет с трудом выдавил:
— Д-да...
— Хорошо. Насколько я помню, ширина тут примерно полтора фута. Так?
— Кажется.
Карн повернулся к Бездне и осторожно подошёл к краю, поводя перед собой тростью. Не сразу, но нашёл мост. Присел, ощупал уходящие вперёд плиты. Карн думал, что оттуда, снизу, будет пахнуть водой, как в горах, или, наоборот, огнём. Но Бездна не пахла ничем.
— Да, полтора фута.
Он встал.
— Этого достаточно, чтобы ползти. Да, ты будешь ползти на четвереньках, зажмурившись. Так точно не упадёшь.
— Нет! — взвился баронет. — Я не буду ползать, как животное!
Карн раздражённо дёрнул плечом.
— Тогда стой тут, как человек. Вернее, как упрямый баран!
И добавил вполголоса:
— Ему мать спасать надо, а он тут выделывается.
Арнет судорожно вздохнул и принялся стягивать плащ. Ткань шуршала, звякали застёжки. Неровно дышал баронет.
Наконец, он победил плащ и тихо сказал:
— Я готов.
Карн прислушался к его неровному дыханию. От Арнета пахло страхом, но в голосе чувствовалась решительность. Пожалуй, он и правда готов.
— Хорошо. Я пойду первым. Когда доберусь до той стороны, опускайся на мост и ползи. Ты справишься.
И добавил мягче:
— На обратном пути легче будет. Там ни Бездны, и огня — ничего. Лабиринт только в одну сторону не пускает.
Карн, не дожидаясь ответа, вытянул перед собой трость, проверяя дорогу, и пошёл. Со дна Бездны не веяло ни свежим ветерком, ни затхлостью и гнилью, ни сыростью. Наверное, нет никакой Бездны. Помнится, они с Ниманом спорили, иллюзия это или нет. Но проверять, конечно, не стали.
Слепой мастер шёл осторожно, но уверенно. Будто по узкому коридору. Нет, не хватает стен. Словно по узкой дорожке — да, похоже. Неожиданно для себя самого он зевнул во весь рот и на секунду испугался: не накрыли ли его незнакомые чары Лабиринта? Но тут же понял: нет, это просто ночь. Ведь обычно в такое время он крепко спит. Много лет подряд Карн ложился в одиннадцать и просыпался в шесть.
Дорога над Бездной закончилась неожиданно. Вот Карн шёл и думал о режиме дня и Матильде, о том, куда подевался Орен, и о сладких красных яблоках. Обо всём понемногу, лишь бы не вспоминать, как они с Ниманом перебиралась по мосту над Бездной. А вот трость стукнула о камни иначе.
Карн остановился и медленно простучал пространство впереди: так и есть — дошёл. Узкая дорожка моста разрослась широким полом пещеры Лабиринта. Осторожно шагнул туда, повёл тростью кругом по низу. Твердь, твердь, снова твердь, провал Бездны — край трости ухнул вниз, заставив мастера качнуться, затем снова твердь.
Карн не торопясь отошёл от края Бездны.
Теперь дело за Арнетом.
Никогда и ни к чему слепой мастер не прислушивался так, как к нелепому перемещению малознакомого юнца. Давай, Арнет, ползи, бесы тебя задери! Ты же можешь! Ты справишься!
...Ниман тоже боялся высоты. И на середине моста он замер, опрометчиво поглядев вниз. Ползший впереди Карн оглянулся:
— Ниман, ползи! Маму надо спасать! Давай, ты же можешь! Давай!
И Ниман зажмурился и пополз на его голос. Плакал от страха, не открывая глаз, кусал в кровь губы, с трудом переставлял коленки, через “не могу” отдирал пальцы, судорожно щепляющиеся за края моста. И полз.
— Арнет, — позвал Карн, — ты ползи. Ты сможешь! Тебя мать дома ждёт. Ты молодец! Давай!
Он слышал, как шуршит одежда. Как сипло дышит баронет. Как с тихим стуком падают в Бездну мелкие камушки, которых — он готов поклясться! — не было, когда Карн шёл по мосту.
— Я тебя слышу, ты уже почти добрался. Давай!
Баронет был уже почти у края. Карн подошёл чуть ближе, надеясь, что его вид приободрит спутника. Вспомнил, что велел ему зажмуриться, но уходить не стал.
Арнет вдруг судорожно охнул, и у Карна в груди похолодело.
— Арнет!
Но жутких звуков, с которыми должно лететь в пропасть тело, не было слышно. Через секунду совсем рядом раздался хриплый голос баронета:
— Оступился.
И он засмеялся и заплакал одновременно, без сил опустившись на пол у ног Карна. Тот опустил руку и неловко потрепал юнца по волосам. Волосы слиплись от пота, но, странное дело, мастер не ощутил брезгливости.
— Ты молодец. Осталось немного. А там раздобудем плодов чудо-дерева. Ты вылечишь мать. А я прозрею и посмотрю, что в мире хорошего появилось, пока я был слеп. Ведь появилось же, правда?
Арнет вскоре затих под бормотание мастера. Затем поднялся на ноги.
— Идёмте, мастер. Мне теперь уже ничего не страшно.
Карн хмыкнул с усмешкой, но спорить стал.
— Дальше Голодные стены. Там тебе меня направлять придётся.
— А что там? — поинтересовался баронет.
— Увидишь, — хмыкнул мастер.
К Голодным стенам подошли минут через пять. Арнет не сдержал удивленный вздох. А удивляться было чему: Голодные стены — Карн хорошо помнил — это причудливый слабо светящийся коридор. Стены и потолок изгибаются там под немыслимыми углами, и чтобы пройти это испытание нужно и самому наклоняться, выгибаться, вытягиваться и замирать в самых нелепых позах. А будешь неосторожен — Стена укусит. Если выдержишь, не дёрнешься, отделаешься куском одежды и кожи. Если же начнёшь биться и метаться, Голодные Стены разорвут на части.
Всё это Карн рассказал баронету, ощущая, как где-то в глубине души прорастает страх. Как слепому, немолодому человеку тут пройти? О чём он, Карн, думал, когда ввязывался в эту авантюру? Ему и по лестнице-то подняться трудно, а чтоб, согнувшись в три погибели, замереть на одной ноге — вообще немыслимо! Мальчишками они с Ниманом прошли тут легко, хоть их обоих и покусали. Но то мальчишки — подвижные, гибкие, лёгкие. А главное — зрячие.
— Непросто тут будет, — проговорил баронет. — Давайте плащи снимем, а то как бы за них не ухватили.
Карн снял плащ, сложил аккуратной стопочкой, и сразу почувствовал себя замерзшим, слабым и старым.
— Я первым пойду, а вы за мной. Да, и трость... наверное, лучше отдать её мне.
Карн молча сунул трость спутнику. Баронет ещё не знает, как пройти дальше, так что не должен бросить слепого здесь. Это мысль немного успокоила, но ладони всё равно стали липкими, а в груди что-то сжалось холодным тугим комом.
— Так, мастер, осторожно. Нагнитесь. Ещё на ладонь. Вот так, достаточно! Теперь правую ногу вперёд, выше. Так. Опускайте. Вот так. Голову не поднимайте. Левую руку прижмите к телу. Хорошо. Теперь медленно перенесите вес на правую ногу. Левую ноднимите выше. Как будто через высокий порог переступаете. Так. Ноги вместе. Голову не поднимать!
Карн давно не чувствовал себя таким жалким. Всё чудилось, что нет вокруг никаких Голодных стен, что его зло и насмешливо разыгрывает обиженный за мост над Бездной юнец.
Вскоре мастер запыхался. От непривычных телодвижений ныли мышцы. Мелко дрожало что-то в левой икре. Спина гудела, грозя назавтра раболеться не на шутку.
— Теперь левую ногу вытяните. Ещё. Ещё. Вот так. Осторожно опустите. Голову ниже! Левую руку приподнимите. Вот так.
С Карна лил пот, и при этом мастера то бросало в жар, то становилось так холодно, что каждое движение давалось с трудом. Сложно сгибаться, разгибаться, вытягиваться и скрючиваться, — будто мастер неведомым заклятьем превратился в одну из собственных нитей, и теперь кто-то шил им непонятные узоры, двигая Карна-нитку иголкой-баронетом.
— Голову правее. Ещё. Чуть ниже. Хорошо. Руки прижмите в бокам. Теперь осторожно проходите. Как в узкую-узкую дверь. Вот. Так.
Карн бездумно подчинялся: не то чтобы он доверял баронету, но выбора не было. Мир сузился до невозможного коридора, в котором звучит голос почти чужого человека. Жарко и холодно одновременно. Неудобно. Страшно.
Карн привык “видеть” руками: ощупывать чуткими пальцами поверхности вокруг себя. На этом и держался привычный мир: фактура стен, твёрдость пола, столешницы гладкие, а ткани рельефные. А в этом коридоре мастер словно ещё раз ослеп.
— Осторожнее! Замрите! Сейчас я подвину вашу ногу. Ещё немного. Теперь руку. Вот так. Теперь за мной, осторожно. Медленно. Почти вышли.
Карн осознал, как себя чувствовал баронет на том мосту: немыслимо жалким и сокрушительно беспомощным.
— Мастер Карн! Мы выбрались! — в голосе баронета слышалось ликование.
Он сунул спутнику трость и ободряюще похлопал мастера по плечу. Карн еле сдержался, чтобы не отпихнуть юнца. Протянул руку к стене и провёл по её шершавой поверхности. Хорошо. Другой рукой вцепился в трость и всё оглаживал округлый набалдашник, словно пытаясь понять, не изменилось ли что после бесконечного долгого перехода.
— Что там дальше, мастер?
Карну вдруг мучительно захотелось узнать, какого цвета глаза у баронета. Синие? Карие? Зеленые? Серые? Он с трудом отогнал бессмысленное желание и ответил резче, чем следовало:
— Плиточки. Коридор с ловушками. Там твой брат... — Карн заставил себя замолчать.
Потом продолжил, мягче и спокойнее:
— Там очень опасно.
Баронет тихо-тихо вздохнул, и Карну стало стыдно. Чем этот юнец перед ним, мастером, провинился? Не Арнет заманил его в Лабиринт: сам захотел — вот и нечего срываться на мальчишке.
— Идём.
Карн пошёл, держась за стену. Насколько он помнил, идти совсем недолго. Вскоре трость стукнула по гладкой плитке, и Карн тут же подался назад.
— Пришли. Некоторые плитки опасны, некоторые нет. А на вид одинаковые, — мастер не удержался от усмешки. — Видишь?
— Да, тут светильники на стенах. Весь пол замощён плитками. Они серые с тёмными крапинками.
— Я помню.
Карн опустился на колени, положил трость рядом и очень осторожно коснулся ближайшей плитки. Гладкая поверхность напоминала глазурованную глину, и казалось странно холодной. Мастер нажал на плитку и отшатнулся. Ничего не произошло.
— Хорошо.
Карн снова наклонился к плиткам. Провёл пальцами левее, коснулся следующей. Такая же. Нажал — опять ничего. Ещё левее. Эта кажется немного теплее и словно бы тоньше. Будто стекловидный слой на ней нанесён иначе. Карн подобрался, нажал на плитку и тут же прянул назад, почти упав на пол коридора.
Впереди раздался скрежет и гул. Что-то ухнуло, негромко выругался баронет.
Карн удовлетворённо кивнул. Вернулся к плиткам. Проверил ещё три: две прохладные и плотные, одна теплее и тоньше. Да, она и запустила очередную ловушку: тонко взвизгнул механизм, тренькнули струны — и арбалетные болты впустую ударились о противоположную стену. К счастью, ловушки Плиточек не выходили за пределы коридора.
— Держи трость и иди за мной. Ступай только на те плитки, на которые я велю. Понял?
— Да, мастер.
Баронет подхватил протянутую Карном трость и встал за спиной мастера. А Карн пополз на четвереньках, чутко оглаживая пальцами каждую встречную плитку и становясь только на холодные. Показывал Арнету, куда ступать, и снова ощупывал гладкую поверхность.
В детстве они с Ниманом пронеслись по Плиточкам двумя стрелами. Механизм срабатывал не сразу, с задержкой в несколько секунд, и им хватило. Карн помнил, как весело они смеялись, пролетев по этому коридору. Им казалось, что они уже победили. Уставшие, раненые, но почти бессмертные. Что ж, юности часто свойственны иллюзии.
На этот раз на то, чтобы пройти Плиточки, понадобилось почти полтора часа. Под конец пальцы потеряли привычную чуткость, и Карн уже не был уверен, достаточно ли плотная глазурь на этой плитке или нет. А на соседней? Приходилось разминать пальцы, дышать на них, чтобы отогреть, и перепроверять заново. А потом ещё раз. И, на всякий случай, ещё. Арнет терпеливо молчал.
Карн не выдержал:
— Далеко ещё?
— Три ряда плиток осталось. Можно перешагнуть.
— Прыгай. Я не рискну.
Баронет остался на месте. Карн ощупывал последние плитки бесконечно долго. Снова и снова перепроверял, не желая погибнуть у самого конца пути. Грел пальцы и опять трогал неровную глазурь и тонкие стыки между плитками.
Когда пальцы коснулись шершавого камня коридора, Карн не сразу поверил. Неужели прошли? На радость не осталось сил. Он с трудом выпрямился и шагнул с Плиточек на пол Лабиринта. Баронет следом.
Тело слепого мастера затекло: не хотелось никуда идти. Хотелось сесть у стены, закрыть глаза и свернуться клубком. А ещё лучше плюнуть на всё и вернуться домой. Туда, где все знакомо, понятно и удобно. И пусть баронет идёт дальше сам. В конце концов, Карн и так добрался туда, куда не всякий зрячий доберётся. Хватит. Доказал, что может. Можно вернуться.
Занемевшие мышцы медленно отходили, накрывая Карна волной неприятного покалывания. Ныли и гудели ноги, плечи, спина — весь мастер превратился в сгусток тянущей назойливой боли.
Но в глубине души Карн знал, что дело не в холоде или потянутых мышцах. Дело в страхе. Железные Птицы в прошлый раз выклевали ему глаза. И хотя теперь он не представляет для них интереса, входить в зал восьмого испытания не хотелось до дрожи.
— Вы в порядке, мастер?
Внезапно прозвучавший голос баронета напугал Карна: он и забыл, что не один здесь. Карн вздрогнул и, поймав себя на этом, разозлился. Вставай, старая развалина! Вставай! Если в тебе осталась хоть капля гордости — иди!
— В следующем зале Железные птицы. Да-да, это они так изукрасили меня в прошлый раз, — Карн криво усмехнулся, повернувшись к Арнету. — Береги глаза.
— Мантия?
— Да, мантия поможет. Оберни голову: твои ноги Птиц не интересуют. Идти придётся вслепую, так что заранее осмотрись, не входя в зал.
Птиц они оба услышали наподходе. Металлическое звякание, треск и свист были по-своему мелодичны, они сливались в подобие песенки, что звучит в музыкальной шкатулке или часах с секретом. Карну эти звуки не нравились совершенно.
— Так, впереди зал с большим светящимся деревом, — отчитался баронет. Выхода не видно: наверное, он за стволом...
— Значит, надо идти вдоль стены, — отозвался Карн, напряжённо вслушиваясь в металлические голоса Птиц. — Главное, не смотри на них. Понял? Они чуют взгляд.
Об этом он узнал через пару лет после того, как ослеп. Если бы они с Ниманом знали этот секрет тогда, Карн не потерял бы зрение, а его друг остался бы в живых и спас мать.
Мастер сердито тряхнул головой, отгоняя напрасные сожаления. Подошёл ко входу, вытянул руку вправо, нашёл стену — здесь она напоминала древесную кору, высеченную из камня — и спросил:
— Готов?
— Да, — приглушённо отозвался Арнет из-под мантии.
— Держись правой рукой за стену и глаза не открывай. Пошли.
Стоило ступить в зал, как сердце заполошно забилось, застучало в висках. По лицу заструился пот. В привычной одежде сделалось жарко, тесно и неудобно.
Птицы снялись с дерева и закружили над людьми. Позвякивали перья, стучали клювы, из металлических глоток вырывался свист.
Карн ощущал их холодное внимание, чуял, как Птицы кружат над людьми, выискивая глаза. Перед лицом мастера зависло металлическое чудовище, и он еле удержался, чтобы не отшатнуться. Карн толком не помнил, как именно его искалечили. В памяти остались лишь оглушающая нестерпимая боль, ужас и собственный крик. И сейчас мастер замер, предчувствуя страшный удар по лицу, по пустым глазницам. Пересиливая себя, он хрипло бросил:
— Кыш, пошла прочь!
И Птица отлетела в сторону. Карн горько усмехнулся и пошёл дальше, плотно-плотно прижимая ладонь к изрезанной мелкими трещинами-морщинками стене.
Когда Железные Птицы остались позади, а стена снова стала камнем Лабиринта, он сказал:
— Всё, выбирайся из-под мантии.
Послышался шорох, затем Арнет спросил:
— А что там дальше?
Карн повернул голову на голос и хмыкнул:
— Не знаю. Там я не был.
Пару минут шли молча. Карн бездумно касался стены, даже не пытаясь угадать, что там, впереди.
Арнет вдруг остановился и сказал:
— Там темно.
Карн тоже замер и нетерпеливо спросил:
— “Там” — это что? Зал? Коридор? Спуск? Подъем?
— Я не знаю, — неуверенно отозвался Арнет.
Баронет сделал пару шагов вперёд и через полминуты напряженного молчания выдал:
— Кажется, там два коридора. И левый мне не нравится.
Карн подошёл ближе, неохотно отодвинулся от стены и прислушался к ощущениям. Действительно, слева веяло недобрым. Он не сумел объяснить сам себе, что именно его насторожило. Ни дурного запаха, ни подозрительного шума, ни леденящего холода. Просто — недобро.
— Значит. Идём направо, — решил Карн.
Он шагнул к стене и положил ладонь на неровную прохладную поверхность. Арнет чиркнул огнивом, высекая искру: так себе идея — только глаза засветишь, ну да чёрт с ним. Карн только хмыкнул: вряд ли баронет захватил с собой факел, так что скоро оба они останутся в темноте.
Шли долго. Карн тщательно простукивал пол и ощупывал стены, ожидая ловушек. Но ровный пол стелился под ноги, не сбивая шаг ни выступами, ни трещинами. Стена не нагревалась и не остывала, не становилась ни глаже, ни шершавее. Ничего не менялось.
Даже огниво больше не щёлкало: видно, короткие вспышки искр не очень-то помогали.
— Как думаете, ещё долго идти? — не выдержал молчания баронет.
— Откуда мне знать? — вопросом на вопрос ответил мастер.
Карн утомился: надоело сторожко идти, ощупывая всё вокруг, надоело ждать ловушек да и вообще идти надоело. Хотелось есть и пить. Хотелось сесть — пусть даже прямо на пол — и вытянуть гудящие ноги. Но приходилось идти, идти и идти. Скорей бы уже хоть что-то случилось: всё лучше, чем вот так бродить.
Где-то через полчаса Карн почувствовал тревогу. Прислушался к своим ощущениям и неожиданно понял: он чувствует запахи. Запахи знакомые: пахло отсыревшей шерстью Карнова жилета, самим Карном, баронетом и его одеждой. В общем, пахло ими.
— Стой, — велел мастер. — Кажется мне: мы по кругу ходим.
— Возможно... Мне уже ничего не кажется, — устало вздохнул баронет.
— Давайте-ка обратно вернёмся.
Карн развернулся, уже привычно положил другую руку на стену и пошёл туда, где должна быть развилка.
Минут через пять баронет воскликнул:
— И правда — вернулись!
Идти в другой коридор не хотелось совершенно. Казалось, там затаилось нечто невообразимо опасное. Нечто такое, что не по зубам юнцу и старому слепому...
И что, остаться теперь здесь? Сдаться и повернуть в шаге от заветного дерева?
Нет уж.
Карн упрямо стиснул зубы и решительно двинулся в проклятый коридор.
Тьма коридора оказалась вязкой и недоброй. Взмокли ладони, пересохло во рту. Сердце, как сумасшедшее, колотилось в висках, заглушая возможные шаги того, кто крался за спиной. Карн еле удержался, чтобы не развернуться и не ткнуть тростью куда-то назад.
Там только Арнет. Ведь так?
— Вы там? — почти жалобно спросил баронет.
Карн выдохнул с облегчением и проворчал:
— Тут я, тут. Не бойся.
Из темноты так никто и не выскочил.
Следующая развилка была точно такой же, как первая: левый коридор настораживающий, правый — никакой.
Сначала пошли направо. И снова минута за минутой ничего не происходило. Минуты складывались в четверти часа, в получасы и, возможно, в часы — Карн потерял счёт времени.
— Сдаётся мне: мы опять по кругу ходим, — мрачно подытожил мастер очередную милю бессмысленной ходьбы. — Идём назад.
В этот раз идти в левый коридор хотелось ещё меньше, чем в прошлый. Страх липкой паутиной обволок Карна, связал по рукам и ногам. Осел в груди ледяной тяжестью. Прошёлся холодными иголками вдоль позвоночника.
Шептал не на ухо — в саму голову:
— Не надо. Пропадёшь. Уходи. Сгинешь без следа. Как Ниман сгинул. Умрёшь.
Про Нимана страх напомнил зря. Карн стиснул трость, саданул другой рукой по стене и рявкнул:
— Иди давай!
И пошёл.
Баронет, наверное, решил, что мастер ему велел двигаться. Но Карн, признаться, думать забыл об Арнете. Сейчас были только он, слепой мастер, и этот проклятый коридор.
Ну что там может быть? Смерть? Так Карн и так не живёт — прозябает. Сколько лет он не отваживался выйти на улицу? Сколько лет прятался в уютном безысходном плену дома?
Нет уж, вышел — иди до конца!
Карн зарычал и пошёл, продираясь сквозь густой мрак.
Когда заслышал песню, решил, что это Лабиринт сводит его с ума. Но нет. Пел Арнет. Слегка заикался, но пел старую-старую песню о том, как мужик побеждал смертный Страх, Горе и Лихо по пути домой, к жене и детям.
Ишь ты, у самого-то Арнета хорошо если возлюбленная есть, куда уж там жена. И дети.
Карн откашлялся и подхватил. И страх отступил. Не сразу, но отступил.
Третья развилка ничем не отличалась от двух первых. Налево жуть жуткая. Направо — просто коридор.
— Надо идти налево, — хрипло сказал Карн.
Сделал шаг в ту сторону, и замер. Всё внутри кричало: “Нельзя туда идти!”
Враз сделались непослушными руки и ноги. Из осалбевших пальцев выпала трость. Онемели губы, язык словно раздулся и не желал шевелиться внутри пересохшего рта.
Карн отчётливо осознал: зайти в этот коридор — это смерть. И не будет больше ничего: ни привычных подъёмов в шесть утра, ни надоедливых клиентов, ни Матильдиной стряпни. Ни сожалений о прошлом, ни постылого настоящего, ни будущего — вообще никакого.
Сознание поплыло: воспоминания о детстве и мысли о Матильде и Орене подёрнулись пеленой. Можно ведь и не выбирать коридор, а просто остаться стоять тут. Навсегда.
— Я не могу, — прошептал где-то рядом Арнет. — Прости, мама...
Карн, уже плохо соображая, протянул руку на голос и ухватил баронета за руку.
— Ты пойдёшь, дурачина! Ниман не спас — ты спасёшь!
И поволок Арнета вперёд.
Кажется, баронет кричал, что умирает. Возможно, Карн кричал тоже — во всяком случае горло потом болело как сорванное.
В памяти не отпечатался последний коридор Лабиринта. Это и к лучшему — иначе вместо редких цветных снов Карна посещали бы чудовищные кошмары.
Внезапно в воздухе разлился аромат цветущих яблонь, нежный, пьянящий. Карн не выдержал и засмеялся: дошли!
Вот сейчас он сорвёт этот плод и снова увидит. Увидит это древо, баронета, чёртов Лабиринт. А потом выйдет на улицу и во все глаза будет таращиться на небо и дома, на прохожих и повозки, на кусты и заборы. Снова увидит белые облака, зеленоватую гладь реки, пёстрые цветы на обочинах. Увидит Матильду и Орена. Узнает, жёлтое ли то пушистое полотенце в его ванной.
— Мастер... — напряжённый голос Арнета не сулил ничего хорошего, — тут только один плод. Всего один.
Карн судорожно вздохнул. Словно силился выплыть со дна, но так и не сумел, и теперь только и осталось, что вдыхать ледяную вязкую жижу.
Сейчас баронет развернётся и убежит. И никто его не осудит: ему нужно мать спасти, а мастер всё равно слепой. Хорошо бы не убил, чтоб избежать пересудов. Карну стало не по себе, и он пожалел, что потерял трость. Попятился, но поздно: баронет уже стоит рядом. Сейчас ударит холодным лезвием в бок — и всё.
В грудь ткнулось что-то твердое и округлое.
— Возьмите, мастер, — чужим безжизненным голосом сказал Арнет. — Я без вас сюда бы не дошёл. Если бы не вы, то я бы умер, и мама всё равно... Возьмите, так будет справедливо.
Карн положил руку на заветный плод, и баронет отдёрнул руку, словно боясь передумать. Не надо было смотреть ему в лицо, чтобы знать, как исказились черты, как судорожной гримасой пропечатались на нём горе, решимость и страдание. Любой ценой баронет хотел поступить правильно, ведь честь и справедливость не пустой звук, когда тебе шестнадцать.
Карн огладил приятную поверхность плода: нежную и тонкую, как цветочный лепесток. Наощупь плод напоминал крупное яблоко в абрикосовой шкурке. Карн поднёс его к носу: пахнет кипенно белым яблоневым цветом, золотистым мёдом и немного румяным праздничным пирогом.
Мастер протянул руку и сказал:
— Возьми. Вылечи мать.
— А вы? — спросил-выдохнул Арнет, не веря своему счастью.
— А я, — иронично усмехнулся Карн, — в другой раз возьму.
Потом была обратная дорога через замерший Лабиринт: не трещали Птицы, не висел мост над Бездной, молчали ловушки Плиточек и Огненного коридора, выпрямились Голодные Стены.
А снаружи их ждали. Вернее, ждали его, Карна. Матильда плакала и обнимала Карна. Орен готовился к штурму Лабиринта, чтобы спасать непутёвого мастера: и чего ему, интересно, Матильда наговорила? Орен, конечно, не плакал и обниматься не полез, но Карн слышал, как в голосе приятеля дрожат радость, облегчение и счастье: не чаял уже увидеть мастера ни живым, ни мёртвым. Ведь здесь, за стенами Лабиринта, прошло почти три дня.
Арнет, не прощаясь, помчался в сторону семейного особняка, и Карн велел Орену присмотреть, чтобы парня доставили домой как можно быстрее.
Кругом толпились любопытные. Близко не подходили, но наверняка смотрели во все глаза. Карн слышал, как люди шепчутся, как шуршит одежда и переступают ботинки, сапоги и туфли по каменной мостовой. Чувствовал их восторг при виде волшебного плода у Арнета в руках, их ужас при виде его лица, их любопытство и удивление. Он узнал о них так много, пока они глазели по сторонам, а они не знали о нём ничего кроме того, что могли увидеть.
Домой Карн пошёл пешком, взяв под руку Матильду. Шёл медленно, опирался на локоть спутницы и расспрашивал о том, как выглядят теперь модные парики и платья дам, касался шершавых старых памятников и прохладных чаш фонтанов, прислушивался к щебету птиц и городскому гомону.
Иногда Карну снилось, что он снова видит. Мир во сне был полон красок, насыщенных и ярких. А у предметов была не только форма, которую можно ощутить пальцами, но и глубина цвета, переливы оттенков.
Проснувшись, Карн улыбался в темноте.