1977 год. Москва. Пушкинская, 15.
Центральный партийный архив.
Секция Коммунистического интернационала
– Когда Венера входила в определенную фазу, маги понуждали правителей начинать войны только лишь для захвата жертв, а иногда и самого правителя становиться такой жертвой. В последнем случае вождь протыкал свою крайнюю плоть иглой морского ежа, окроплял кровью бумажную ленту, которая была пропитана наркотическими соками. Лента поджигалась, и народный лидер вдыхал дурман, позволявший ему достигать пограничного состояния. В тот момент он мог вступить в диалог с Богом солнца Кичин-Ахау, символической фигурой которого был ягуар, способный наделять мощью восходящего солнца, – закончив эту тираду, Санта-Крус с хитрым прищуром впился в Толика взглядом и вдруг забарабанил пальцами по черному американскому двухтомнику «Книги перемен». – Не странно ли вам, что мы ведем такую беседу в самом центре коммунистического мировоззрения, уважаемый Анатолий?
Да, все это было более чем странно. Толик находился в Центральном партийном архиве. В одном из его укрытых от мира закутков, представлявших собой коридор с дверями кабинетов, окна которых выходили на Пушкинскую улицу. В одном из таких кабинетов и сидел Санта-Крус. Его комната мало чем отличалась от других. В ней был высокий металлический шкаф с дверцами. Портрет Долорес Ибаррури. И Санта-Крус мог бы слиться с другими сотрудниками, если бы он не был ярко выраженным представителем средиземноморской подрасы, то есть испанцем.
– Вы говорите, не кажется ли мне странным? Нет – потому что коммунизм мистичен и фатален и склонен к жестким выводам.
Толик протянул Санта-Крусу рисунок на гербовой бумаге.
– Вам это о чем-нибудь говорит?
Санта-Крус встряхнул бумагу и удивленно оценил Толика.
– Откуда у вас это? – пролепетал он, перепугавшись.
– Неважно. Скажите, что это, и не темните. Мне не до загадок. Только что впал в кому человек, который, возможно, кое-что знал об этом… Выберется ли он из небытия? Скорее всего, нет. Но…
– В кому? Ого! Так он вас не посвятил и вы не в курсе, что ли? Как это все интригующе интересно… Это ошеломляет, после стольких-то лет! Ох, какой поворот событий! Рисуночек тянет на многое…
– Но вы-то хоть не тяните!
– Хорошо, – согласился Санта-Крус и, ткнув в рисунок пальцем, пояснил: – Я о нем знал давно. Очень давно.
– И что же?
Санта-Крус расхохотался.
–В Мадриде среди бумаг епископа Ланды, отправленных с Юкатана Диего Веласкесу, губернатору Кубы, говорилось о том, что Кортес нашел его то ли в Паленке[64], то ли в Ушмале[65], сейчас уже не помню точно. Я тогда изучал индейскую малую пластику, то есть статуэтки и рельефы, и залез в архив королевских алькальдов. И вот там было это письмо и зарисовка, весьма удачная и яркая, очень похожая на эту, как близнец, только с небольшими деталями еще. Такая тонкая, изысканная работа. Мне было сразу ясно, что этот божок мало походит на простого идола. Он назывался Бог детей.
– Как-как?
– Бог детей. Это связано с печальными кровожадными обрядами индейцев. Таково начало сказки, но она не из тех, какими обычно убаюкивают младенцев. Детей душили, разбивали им дубинками черепа, хоронили заживо в каменных пустотах ритуального храма. Маленькие жертвы были накачаны смесью наркотиков, крови и чичи – алкоголя из кукурузы. Епископ Ланда писал, что им перед смертью давали этот напиток. Детей убивали с единственной целью – чтобы этот предмет, что на рисунке, получил от их неслучившихся жизней запасные пути. И чем больше было жертв, тем больше возможностей было у фетиша. Тем больше было неслучившихся, запасных путей. Понятная логика. Очевидные преимущества. Эти возможности и пути, которыми владел божок, были очень важны для майянских королей, которые прокалывали иглой свою крайнюю плоть.
– Возможностей для чего?
– Возможностей изменять человеческую судьбу, направляя в нужную сторону, в правильное, что ли, русло. Еще Ланда упоминал, что там имелось нечто вроде знака, с помощью которого открывалось окно в вечность…
– Вы это серьезно? Это детские сказки, и из-за них…
– Это так высоко над вами, что оно не нуждается ни в вашем одобрении, ни в вашем отрицании его. Но если оно захочет вам себя показать, тогда берегитесь.
– Чего?
– Этих несказок. Вы вольны в них не верить. Но тогда зачем вам искать этот предмет? А? Зачем? Может, лучше успокоиться, а то и у вас начнутся несчастья. Или он у вас?! Ну, скажите же прямо – он у вас? У вас? Да?
– Нет, не у меня. Но у кого? Вот вопрос. А неприятности уже начались.
– Вот-вот, я так и думал. – Санта-Крус вынул из стола фумидорный ящик и достал из него длиннющую кубинскую сигару. – Хотите? – предложил он и Толику. – Ну, если не хотите, тогда посмотрите, как я буду курить эту красотку.
Он подпалил сигару и, наблюдая клубы дыма, начал свой рассказ.
– Знаете, когда завоеватель Эрнан Кортес прибыл в Мексику и увидел первое индейское жертвоприношение, он был настолько ошеломлен, что считал, будто буквально попал в ад, и не мог отделаться от мрачного наваждения. В один день тысячи людей подвергались ужасному обряду по одной лишь причине: индейцы верили, что кровь – это энергия, необходимая космосу, иначе мир перестанет существовать. Сонмы призраков невинных и сейчас бродят по пустыням Мексики… И когда в следующий раз вы будете есть, например, шоколад, то не забывайте, что он был изобретен майя для того, чтобы заедать им горькую кровь своих жертв.
– К чему это? – озадаченно спросил Толик.
– Единожды в жизни я увидел этого идола, когда вместе с генералом Соколовым зашел в пороховые погреба Картахены, – вспоминал Санта-Крус. – Фетиш был среди сокровищ золотого запаса, тогда лежавшего в пещере. И я думал, что он там и останется. Идола легко выпустить, но затолкать обратно…
– Предположим, – кивнул Толик.
– Ну так дайте-ка вашу руку, – предложил Санта-Крус.
– Зачем?
– Ну дайте, дайте, – настаивал тот.
Толик протянул ему ладони.
Санта-Крус вынул из стола лупу и внимательно рассмотрел папиллярные узоры.
– Мертвые невидимы, но они не отсутствуют, – заговорил Санта-Крус. – И ты не сможешь многое предпринять, если не понимаешь этого. И я сейчас, говоря о тех днях, будто снова вижу себя на старом оружейном складе в Картахене. Однако будущие события уже проложили свою нить и на моих руках, и на руках этого Блэкстона-Соколова.
Мы долго плыли из Картахены. Боялись бомбежки. На этом судне были еще и дети. Мы ведь шли под флагом Красного креста. Но все прошло без проблем. Уже в Москве я должен был по поручению правительства Испанской республики проверить, что там из золота на месте… Я, конечно, сразу понял, что Бог детей пропал. Я ни секунды не сомневался, что его взял Соколов. Спустя год, когда Блэкстоном заинтересовались, я сказал о своей догадке одному человеку из органов, кажется Эйснеру. Он тактично посоветовал мне молчать. Это было сорок лет назад. Значит, божок все-таки приехал в Москву?
Санта-Крус махнул сигарой и прочертил дымом подобие знака вопроса.
– Он с нами… Но для чего он сюда прибыл? Вот этого я вам сказать не могу. Не знаю. Но мне очевидно и то, что сам Изменитель – это не фетиш вовсе, это нечто, что может иметь свое мнение и даже желание. Он живее многих колдовских побрякушек, от которых я могу улавливать только тремор, – а этот ведь заставляет трепетать всех, кто к нему причастен. Он живой. Живой. И это не механизм вовсе, как я когда-то предполагал. Потом, расспросив Эйснера о его последних днях с Соколовым, я стал понимать смысл этого предмета… Да нет, опять не так… Это не предмет, как бы он ни выглядел. Это живое, созданное как нечто преобразующее мир.
Один из томов Ленина оказался футляром, и в нем в прорезанных страницах лежала колода карт Таро. Санта-Крус вынул первые две попавшиеся, это оказались Король кубков и папесса.
– Да, он стопроцентно здесь, – подавленно произнес Санта-Крус. – Король и папесса говорят об этом недвусмысленно. Вы сами видите, что они настаивают.
– Вы что? Шутите? – насторожился Толик. – При чем здесь эти…
– Эти картинки, хотите вы сказать?
Толик набычился от раздражения.
– Примите же это как реальность! – жестко провозгласил Санта-Крус. – И тогда будете видеть все как есть.
Толик был ошеломлен тем, что события приобретают характер мрачного наваждения, а встречные люди, которые вроде бы должны знать, где находятся отмычки, сами раскручивают ленту лабиринта и толкают его неизвестно куда, вопреки здравому смыслу. Нет, это уже было чересчур.
– Я давно, изучая культуру индейцев, понял: людям только казалось, что Изменитель объясняет им устройство мира и показывает запасные пути судьбы, – продолжал Санта-Крус. – На самом-то деле Изменитель владел ими, и они выполняли его прихоти, так же как иная улитка выполняет команды живущего в ней паразита. Изменитель делает здесь что-то свое. Вы понимаете? Он сам по себе. Его интересуют комбинации собственных предположений, которые люди осуществляют. И именно это привлекает к нему кое-кого. Ну вы же понимаете кого.
– Что все это значит? О чем вы? – пробормотал Толик.
– И вам я, молодой человек, скажу еще более странную вещь, только вы меня не выдавайте. Есть некое общество, которое собирает всяческие фетиши. И там состоят люди, во много раз более суеверные, чем я.
– Где это тут?
– Тут. В самом центре Москвы и мира, – загадочно сказал Санта-Крус.
– Вы смеетесь? – растерялся Толик.
Санта-Крус стал мрачен.
– Они хотят его иметь. И это факт. Теперь я понимаю, что означают события последней недели и мои разговоры на лестнице.
– Мигель, я с вами предельно откровенен. Я не знаю, где этот божок. Но очень бы хотел знать. Очень. А вам известно, кто еще к нему может быть причастен? И кто тот «второй»? Кто он, Мигель? Видите, я много знаю!
Санта-Крус опустил глаза.
– Послушайте, я подозревал кое-кого, но отчасти. Хотя подозрения крепки.
– Да не тяните вы!
– Нет, всего я вам не скажу, а только часть этой опасной правды. Я знаю от самого Балтасара, который мне проговорился на премьере во Дворце съездов, что второй – это не «он»: предмет отдан женщине. Вы меня понимаете? И она живет в Москве.
– Неужели это Изольда Павлова? – воскликнул Толик. – Как же мне это все раньше-то в голову не пришло? Ну да! Конечно!
– Теперь вы понимаете, как далеко все зашло, – подвел черту Санта-Крус.
Толик вышел из кабинета и направился к лифту. На фоне застекленной стены читального зала мелькнул силуэт. Толик не придал этому значения. И только уже в лифте он понял, что это был Фитиль. Как только эта мысль дошла до него, он ускорил шаг. У подъезда на улице, прямо под чугунными рельефами классиков марксизма-ленинизма он замешкался на мгновенье и пошел в сторону прокуратуры по Пушкинской.
Но едва он сделал шаг, как наверху разбилось стекло и из окна архива вылетел Санта-Крус. С тупым звуком, как плотно набитый мешок, тело упало на асфальт проезжей части и дернулось.
Автомобиль, шедший по улице, резко затормозил. Шофер, выскочив из него, стал оглядываться по сторонам и только потом понял, что Крус выпал из окна. Водитель истошно закричал: «Скорую!» И в этот момент Толик понял, что нужно бежать, ведь тот, кто выбросил Круса, явно хотел, чтобы он это заметил.