Сущность без глаз стояла в метре от меня, и от неё веяло такой первозданной пустотой, что хотелось провалиться сквозь пол. Её беззвучный смех ещё отдавался в черепе эхом, когда давление обрушилось снова. Только на этот раз это была не физическая атака. Это был тисками сдавленный разум.

Мой мозг словно решили пропустить через мясорубку. Перед глазами полыхнуло белым, а потом мир расплылся в красных пятнах. Левая рука, и без того ледяная, совсем онемела. Я с трудом удержался на ногах, хватаясь за барную стойку. Хрусталь, дорогой алкоголь, какие-то дурацкие зонтики для коктейлей — всё это стало опорой в разваливающемся мире.

В носу защипало. Я потрогал под носом рукой. Кровь. Тёплая, липкая, настоящая. Мелкие сосуды в глазах тоже не выдержали. Левый глаз залило красным, и картинка в нём поплыла, как в дешёвом 3D-кинотеатре без очков. Система перед глазами истерично мигала, выдавая ошибку за ошибкой, текст прыгал, и прочитать его было решительно невозможно.

«Бежишь, сосуд? — голос Сущности снова заполнил голову. На этот раз в нём не было насмешки. Только констатация факта. — Твоё тело ломается. Твой разум трещит. Зачем сопротивляться? Оставь осколок и умри с достоинством».

Умереть с достоинством? На коленях и с носовым кровотечением на вечеринке сынков банкиров? Нет уж. Я всегда предпочитал умирать стоя. Или, на крайний случай, лежа на операционном столе, но так, чтобы до последней секунды делать свою работу.

Я подумал о Глебе. Понимал, что его грудная клетка с каждым вдохом меняла форму. Кости росли. Уже не только руки были изуродованы, рёбра тоже начали деформироваться, выпирая из-под кожи, как рама корабля из-под обшивки. Ещё немного, и они проткнут лёгкие. Или сердце. Или и то, и другое одновременно.

Внимание!

Критическое состояние пациента!

«Не думай о нём, — Сущность сделала шаг ко мне. — Он уже мёртв. Ты лишь отсрочиваешь неизбежное».

Я — врач. Я давал клятву. И пусть я циник, пусть во мне течёт чернила вместо крови, но есть вещи, которые я не умею. Я не умею бросать пациентов. Даже таких идиотов, как Глеб.

— Иди к чёрту, — прохрипел я, сплёвывая кровь на дорогой ковёр. — Я на приёме.

Сущность не ответила. Она просто усилила давление. Мой череп готов был треснуть, как перезревший арбуз. Колени подогнулись. Я рухнул на колени, хватаясь за стойку, чтобы не упасть лицом в лужу собственной крови.

«Слабый, — её голос звучал уже отовсюду. — Слабый сосуд. Тридцать процентов. Жалкое зрелище».

Она была права. Я слабый. Но слабые выживают, если делают правильные вещи. И сейчас правильная вещь — это отвлечь эту тварь. Для неё я — открытая книга, я предсказуем. Я врач, значит, буду лечить. А что, если я сделаю что-то совершенно не медицинское? Что, если я сделаю то, чего она не ожидает?

Рядом со мной на стойке стоял хрустальный бокал. Полный. Водка. Лимон. Лёд. Классика элитного жанра. Я схватил его левой, мёртвой рукой. Пальцы не слушались, но адреналин — страшная штука. Он заставляет работать даже мёртвую плоть.

Я швырнул бокал в дальний угол комнаты, туда, где стоял огромный плазменный экран, выключенный и тёмный.

Бокал ударился о невидимую преграду. Или о стену. Мне было всё равно. Главное — звук. Хрусталь взорвался тысячей осколков, и в абсолютной тишине застывшего времени этот звук прозвучал как пушечный выстрел.

Сущность дёрнулась. Инстинкт. Реакция на неожиданный раздражитель. У неё не было глаз, но она воспринимала мир через вибрации, через звук, через пространство. И этот звук был неправильным. Резким. Бьющим по нервам.

Она на секунду отвлеклась. Всего на долю секунды. Этого хватило.

Я рванулся на верх, к Глебу. Казалось, что прошло всего пару секунд, и вот, я снова на втором этаже, а мои руки работают на автопилоте.

Глеб задыхался. Его горло распухало изнутри, кости сдавливали трахею. Коникотомия. Единственный шанс. Вскрыть шею ниже щитовидного хряща и вставить трубку, чтобы воздух шёл в лёгкие.

Скальпеля у меня не было. Зато был бокал, который я тут же разбил о тумбу. Взял осколок хрусталя с пола. Крупный, сужающийся к концу, как кинжал.

— Прости, дружище, — пробормотал я. — Это будет больно.

Я нащупал перстневидный хрящ. Провёл пальцем вниз, находя мембрану. Глеб дёрнулся, его глаза распахнулись. Он был в сознании. Он видел, как какой-то врач в окровавленном халате собирается резать ему горло осколком бокала.

Я надавил. Хрусталь вошёл в кожу с противным хрустом. Кровь брызнула фонтаном, ударив мне в лицо. Тёплая, солёная, с привкусом железа и страха. Я не остановился. Разрез. Расширение. Мембрана вскрыта. Я вогнал осколок глубже, формируя канал, а затем вытащил его и вставил в образовавшееся отверстие горлышко от разбитой бутылки из-под виски, которое валялось рядом на полу. Идеальный размер. Идеальная форма. МакГайвер отдыхает.

Воздух со свистом пошёл в лёгкие. Глеб закашлялся, из его рта пошли пузыри крови, но он задышал. Он жил.

Я отшатнулся, вытирая кровь с лица. Система перед глазами наконец-то сфокусировалась:

НЕЙТРАЛИЗАЦИЯ АНОМАЛИИ: 48%

ПАЦИЕНТ СТАБИЛИЗИРОВАН

ВРЕМЯ ДО КРИТИЧЕСКОЙ ДЕГРАДАЦИИ ОСКОЛКА: 12 МИНУТ

Двенадцать минут. Осколок в аквариуме. Мне нужно до него добраться. Сейчас.

Но когда я спустился, сущность уже ждала меня. Она смотрела на меня. Или делала вид, что смотрела.

«Ты вмешался, сосуд. Ты нарушил порядок. Теперь ты умрёшь».

Она взмахнула рукой. И меня ударило. Невидимой стеной. Мои ноги оторвались от пола, и я полетел назад, через всю комнату.

Удар о стену был сокрушительным. Я услышал хруст раньше, чем почувствовал боль. Ребро. Точно ребро. А потом боль пришла. Огненная, рвущая, такая, что в глазах потемнело. Левая сторона груди словно превратилась в один сплошной очаг агонии.

Я сполз по стене на пол, прижимая руку к боку. Дышать было больно. Каждый вдох давался с трудом, словно кто-то вставил мне в грудь раскалённые иглы. И самое паршивое — я чувствовал, как моё лёгкое сдувается.

Пневмоторакс. Ребро проткнуло плевру. Воздух выходит в грудную полость, лёгкое спадается, и если я не сделаю чего-то прямо сейчас, то через несколько минут мне будет уже всё равно, есть ли в моей крови лейкоциты или геометрия.

— Ким! — голос Лизы перекрыл музыку. Она стояла в дверях, её глаза были расширены от ужаса. Время возобновило свой ход. Музыка гремела, люди орали. — Саша, что…

Она не договорила. Потому что в этот момент входная дверь в центральный зал разлетелась в щепки.

Нет, серьёзно. Деревянные панели разлетелись, как картонные, а в проёме возникли люди в чёрной форме, в шлемах, с автоматами. СОБР. Спецназ. С дубинками, щитами и явным желанием кого-нибудь покалечить.

— Всем лежать! Руки за голову! Не двигаться! — рявкнул командир, направляя ствол куда-то в потолок.

Люди в комнате попадали на пол, кто-то закричал, кто-то попытался убежать, но был грубо повален на паркет. Паника, хаос, крики.

А в центре этого хаоса стоял он. Старший лейтенант Морозов. Та самая знакомая рожа. Только сейчас он был не в дешёвом костюме. Он был в бронежилете, с пистолетом в руке, и лицо у него было таким, будто он лично готов отправить меня на тот свет.

— Ким! — он увидел меня. Увидел окровавленного, с разбитым лицом, сидящего у стены, с осколком стекла в руке. — Какого хрена тут происходит⁈

Он навёл на меня пистолет. Его ребята тоже. Пять стволов смотрели мне в голову.

— Стоять! — заорал кто-то из спецназа. — Брось оружие!

Оружие? Я посмотрел на свою руку. Я всё ещё сжимал хрустальный осколок. Кровавый, зазубренный. Видимо, со стороны это выглядело так, будто я только что пытался зарезать сына банкира.

— Морозов, — я закашлялся. Кровь из лёгкого поднималась к горлу. Во рту был привкус меди. — Ты со своей бандой… вовремя.

— На колени! Руки за голову! — командир спецназа шагнул ко мне.

Я не двинулся. Я не мог. Если я упаду на колени, моё лёгкое сожмётся окончательно. Мне нужно было сидеть ровно. Дышать. Пытаться выжить.

— Я сказал на колени! — командир поднял автомат.

— Убери ствол, — прошипел я. — Я врач.

— Врач? — Морозов хмыкнул. Он подошёл ближе, окинул меня цепким взглядом. — Ты больше похож на маньяка, Ким.

Морозов смотрел на меня. Долго. В его глазах читалась борьба: желание надеть на меня наручники боролось с пониманием того, что тут что-то не так. Сущность исчезла. В момент, когда ворвался спецназ, она просто растворилась в воздухе, как дурной сон. Но следы её присутствия остались. В моей крови, в моих глазах, в костях Глеба.

— Лёгкое, — я прохрипел, указывая на свою грудь. — У меня пневмоторакс. Ребро проткнуло плевру. Мне нужна игла.

— Что? — Морозов нахмурился.

— Игла! — я заорал, и изо рта брызнула кровь. — Большой шприц! Я задыхаюсь, идиоты!

Спецназ переглянулся. Они явно не проходили подготовку к таким ситуациям. Маньяк-хирург, который требует шприц, чтобы лечить себя? Нет, такого в учебнике не было.

— Руки за голову! — повторил командир, но в его голосе уже звучало сомнение.

Моё зрение мутилось. Кислород не поступал в кровь. Моё правое лёгкое работало на последнем издыхании, а левое просто сдулось, как проколотый воздушный шарик. Таймер в углу зрения издевательски мигнул: «Срок: 14 дней 10 часов». Чёрт бы побрал этот таймер! Я не собирался умирать из-за какого-то сломанного ребра.

Рядом со мной стоял один из спецназовцев. Молодой, с пушкой наперевес и круглыми глазами. На его поясе висела кобура. Табельный ПМ. Мне не нужен был пистолет. Мне нужно было отвлечь этих идиотов, чтобы они не пристрелили меня, пока я буду себя калечить.

Я рванулся вперёд. Резко, как мог. Моя правая рука метнулась к кобуре. Парень от неожиданности даже отступил. Я выхватил пистолет, с силой швырнул его через комнату. Глухой удар металла о стену. Все дружно дёрнулись к летящему оружию. Секундное замешательство. И этих секунд мне хватило.

В кармане халата у меня всегда был шприц. Привычка, от которой я так и не смог избавиться. Не наркота, нет. Адреналин. На всякий случай. Я доставал его, когда не мог дойти до аппаратуры. Сейчас он спасёт мне жизнь.

Я вытащил шприц. Двадцать кубиков. Игла была толстой, грубой. Этим не в вену колоть, этим дырявить покрышки.

— Не двигаться! — заорал Морозов, наводя на меня ствол.

Я не обратил на него внимания. Я нащупал второе межреберье. Посредине ключицы. Там, где должен был выходить воздух. Глубокий вдох. Хлюпающий, булькающий выдох. Игла вошла в кожу с резким уколом. Я проткнул плевру. Воздух вышел с громким шипением. Моё лёгкое расправилось. Боль отступила. Не исчезла, нет, но стала терпимой.

Я сидел у стены, с торчащим из груди шприцем, окровавленный, бледный, и тяжело дышал. Спецназ стоял вокруг меня, как вкопанный. Они явно не знали, что делать. Арестовывать? Стрелять? Вызывать скорую?

— Вас используют, майор, — я посмотрел на Морозова. — Задержите меня. Но дайте закончить пациенту.

Морозов медленно опустил пистолет. Он смотрел на меня так, будто я — загадка, которую он не может разгадать. Циничный коп. Циничный врач. Мы оба стояли над трупом, который не вписывался ни в одну картину мира нормального человека.

— Ким, — его голос был тихим. — Ты арестован. За подозрение в покушении на убийство и хранение наркотиков.

— Каких наркотиков? — я хмыкнул. Кровь на губах лопнула, и по подбородку потекла новая струйка. — Это всё моё. Родное.

— Вставай, — он шагнул ко мне.

Я не двинулся. Я смотрел на него. И в этот момент что-то изменилось. Может, это было из-за того, что я терял сознание. Может, из-за шока. А может, из-за того, что я наконец-то начал видеть то, что другие не видели.

Я активировал «Видение Аномалий».

Мир вокруг дрогнул. Формы спецназовцев расплылись, цвета поблекли. А вот Морозов… Морозов стал ярче. Чётче. И я увидел то, что заставило моё идиопатическое сердце пропустить удар.

Под его бронежилетом, на груди, тускло светилась геометрическая татуировка. Точно такая же, как у Марата. Точно такая же, как у меня. Только его рисунок был другим. Более сложным. Более… древним.

Морозов — не просто коп. Он в игре.

— Ты… — я начал, но голос сорвался.

Он посмотрел на меня. И в его глазах мелькнуло что-то странное. Понимание? Удивление? Или просто отражение моего собственного ужаса?

— Я предупреждал, Ким, — тихо сказал он. — Ты не остановился. Теперь пойдёшь с нами.

Я молчал. Сидел у стены, с торчащим из груди шприцем, и смотрел на тусклое свечение под его курткой. Мир рушился. Аномалии больше не прятались. Они были повсюду. На улицах. В моргах. В реанимации. И теперь — в полиции.

Охота продолжалась. И я, со своей чёрной кровью и сломанным ребром, был в самом центре этого ада.