Спрыгивать вслед за Маратом я не стал. Всё-таки, я не такой «жесткий» как он, и разбиваться в сопли в мои планы не входила. Да и кто знает, чем бы закончилась следующая драка.

Давать Старику новый контроль над телом тоже не хотелось. Когда прошёл адреналин и азарт после такого… события, пришло осознания: мне не понравилось! Вот, просто, тупо, не понравилось!

Ощущать, что твоё тело тебе не подчиняется, слишком жутко.

Так что я просто спустился по лестнице, вернулся на технический этаж, ну а затем, в свой кабинет.

В кабинете было темно и тихо. Только гул холодильника у окна нарушал это специфическое больничное безмолвие. Я закрыл дверь на ключ, стянул с себя мокрый пиджак и подошёл к зеркалу.

Ну что ж… Отражение порадовало. Если, конечно, слово «порадовало» уместно в контексте того, что на меня смотрел человек, которого минут двадцать назад активно пинали ногами.

Левая скула подозрительно опухала, губа была разбита, а на подбородке запеклась кровь. И это только лицо!

Я расстегнул рубашку на груди и посмотрел на своё тело. Картина была ещё веселее…

Рёбра с левой стороны вздрагивали при каждом глубоком вдохе, кожа на локте была содрана до мяса, а правое колено пульсировало тупой, ноющей болью. Классическая картина: сотрясение мозга, ушибы мягких тканей, возможный перелом рёбер. И это я ещё не говорю про синяки, которые расцветут к утру.

Примечательно, что я не чувствовал паники. Ни капли. Видимо, эмоции просто перегорели, оставив после себя лишь липкий, вязкий осадок усталости. Я — врач. Мне нужно лечить людей. Даже если этот человек — я сам.

— Ну что, Александр Сергеевич, — пробормотал я своему отражению, кривя разбитые губы в ухмылке, — проходимцы мы, однако.

Начал снимать рубашку, и это было мучительно! Потому что ткань прилипла к содранной коже на локте. Затем стянул брюки. В общем, предстал перед зеркалом в одних трусах, как Аполлон Бельведерский, только синюшный и побитый.

Первым делом — рёбра. Я осторожно пропальпировал грудную клетку. Хруста, к счастью, не было, но боль при нажатии была такой, что аж в глазах потемнело.

Ушиб? Да, скорее всего. Но без рентгена точно не обойтись. Ладно, рентген — это завтра. Сегодня нужно хотя бы зафиксировать грудь, чтобы не дай бог не проколоть лёгкое обломком кости, если он там всё-таки есть.

Я подошёл к шкафчику, где хранил резерв препаратов. Эластичный бинт, обезболивающее, перекись, пластырь. Начал бинтовать грудную клетку. Туго, слой за слоем. Стало чуть легче — как будто кто-то придерживает рёбра снаружи. Затем обработал локоть. Зашипела перекись, и я скрипнул зубами. М-да, хирург из меня сейчас паршивый. Каждая клетка тела требовала отключиться и уснуть, но я упорно продолжал суетиться.

Выпил две таблетки кеторола. Запил остывшим кофе из вчерашнего стакана. Вот же гадость! Но кофеин — наше всё, даже если он прокис.

И тут система решила вклиниться в мой самовольный прием.

ВНИМАНИЕ!

ОБНАРУЖЕНЫ КРИТИЧЕСКИЕ ПОВРЕЖДЕНИЯ ТКАНЕЙ

ЗАТРАТЫ НА ЕСТЕСТВЕННУЮ РЕГЕНЕРАЦИЮ: 72 ЧАСА

ПРЕДЛАГАЕТСЯ НОВЫЙ ФУНКЦИОНАЛ!

ПЕРЕНАПРАВЛЕНИЕ ЭНЕРГИИ ПОГЛОЩЁННЫХ ОСКОЛКОВ НА РЕГЕНЕРАЦИЮ

ВНИМАНИЕ: ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ДАННОЙ ФУНКЦИИ УСКОРЯЕТ ИНТЕГРАЦИЮ НОСИТЕЛЯ!

ВАША ЧЕЛОВЕЧНОСТЬ — ПЛАТА ЗА ЦЕЛОСТНОСТЬ ПЛОТИ

Я замер, держа в руке вату, пропитанную хлоргексидином. Вот значит как. Система, эта хитрая б… снова предлагает сделку. Быстрое исцеление в обмен на то, чтобы стать чуть меньше человеком и чуть больше… чем? Батарейкой? Конденсатором? Сосудом, как меня любит называть Старик?

В голове сразу всплыл труп из морга. Тот самый, с пустой грудной клеткой и узорами по всему телу. Он тоже, наверное, думал, что контролирует процесс. Что он — Хищник, как Марат. А в итоге превратился в кусок мяса, из которого кто-то выдоил всё до капли.

«И что ты медлишь, сосуд?» — подал голос Старик.

Он звучал на удивление бодро, словно и не было никакой драки на крыше. Или, может, для него это был просто лёгкий завтрак.

— «Аще помрёшь от перелома, какая уж тут интеграция? Лежать тебе в морге, рядом с тем безликим!»

— А если я соглашусь, — тихо спросил я, глядя в зеркало на своё побитое лицо, — что тогда? Стану как Марат? Или как тот мужик из канализации?

«А кто тебе сказал, что Марат — вершина эволюции? — хмыкнул Старик. — Он — Хищник. Тупая, жадная скотина. А ты — Контроль. Ты можешь выбрать путь. Али ты думал, что я тя просто так спасал?»

Я закрыл глаза. Выбора, если честно, не было. Завтра мне нужно вести приём. Завтра мне нужно оперировать генерала Басманова. И как, простите, я буду резать с тряской рук? Держась за сломанные рёбра и шипя от боли при каждом чихе? Пациенты сразу поймут, что их хирург не гений в дорогом костюме, а жертва уличного гоп-стопа. А потом придут вопросы. От Димы. От Морозова. От Лизы. И что я им скажу? Упал с велосипеда?

— Ладно, — процедил я. — Давай свою магию. Но если я начну есть сырое мясо и выть на луну, сделай мне эвтаназию.

«Договорились, хирург», — захихикал Старик.

Я мысленно согласился.

Сначала ничего не произошло. А потом… по телу прокатилась волна жара. Не приятного тепла, нет! Это было чувство, словно мне в вены закачали расплавленный свинец. Раны начали чесаться. Нет, не так — они начали ГОРЕТЬ! Изнутри наружу. Я схватился за локоть, чувствуя, как под пальцами вздрагивает кожа, как стягиваются края раны, как нарастает новая, розовая, гладкая ткань.

Рёбра хрустнули. Я охнул, согнувшись пополам, но боль тут же сменилась странным онемением, а затем облегчением. Словно кто-то невидимый взял мои кости, сложил их правильно и склеил суперклеем.

ВНИМАНИЕ!

РЕГЕНЕРАЦИЯ УСПЕШНА

ИНТЕГРАЦИЯ: 40% — 44%

ВРЕМЯ ДО КРИТИЧЕСКОЙ ДЕГРАДАЦИИ: 34 ЧАСА 12 МИНУТ

Твою же мать! Я только что сжёг четыре процента своей человечности за то, чтобы починить пару синяков и ушиб. Эффективность, однако! Но, если честно, когда я снова посмотрел в зеркало, результат меня поразил.

Никаких синяков. Никаких разбитых губ. Даже ссадина на лбу, оставшаяся ещё после драки с Козловым, исчезла без следа. Я выглядел так, словно этой ночи просто не было. Свежий, бодрый, готовый к труду и обороне.

Правда, был один нюанс. Моя левая рука. От плеча до кончиков пальцев она стала… другой. Кожа побледнела настолько, что казалась фарфоровой, неживой. А температура… я коснулся правой рукой левого предплечья и поёжился. Лёд. Холодный, как мороженая курица из супермаркета.

«Побочный эффект, — философски заметил Старик. — Энергия осколка сконцентрирована на регенерации. Левая сторона приняла на себя основной удар. Привыкай, сосуд. Ничто не даётся даром».

— Замечательно, — буркнул я, натягивая свежую рубашку. — Теперь я ещё и холоднокровный.

Но времени на нытьё не было. Я рухнул на диван, чувствуя, как накатывает усталость. Даже не усталость — выжженность. Организм отдал все силы на восстановление, и сейчас ему требовался покой. Я закрыл глаза и провалился в чёрную, бездонную яму забытья.

* * *

Утро встретило меня настойчивым звоном будильника. Я сел на диване, потирая лицо. Левая рука по-прежнему мерзла, даже под рубашкой. Пришлось включить обогреватель на максимум и сесть к нему поближе, как бабушка на завалинке.

Насчет Вики я по-прежнему не знал, что делать. Девушка лежала в коме, замурованная в аппаратах, и я, если честно, просто боялся к ней подходить. После разговора с Маратом и того жуткого телепатического контакта, меня передёргивало при мысли о том, что она может снова «проснуться».

Осколок Чумы. Инкубатор.

Как его вытащить, не убив пациентку? И нужно ли её спасать, если она — бомба замедленного действия?

Вопросы… у меня было чёртова куча вопросов без ответов. Я вздохнул, понял, что опять же, на нытьё у меня времени просто не было, поэтому надел свежий халат и вышел в коридор. Надо было работать! Пытаться заглушить тот хаос, который творился в моей голове обычной, рутинной работой.

Первым делом я заглянул в ординаторскую, чтобы налить себе кофе. Там уже сидел Лёха. Он выглядел так, будто спал в одежде, что, впрочем, было недалеко от правды.

— Сань! — он подскочил, едва я переступил порог. — Ты где пропадал? Я звонил, звонил…

— Был занят, — коротко ответил я, наливая себе бурду из кофеварки. — Как наши?

— Фертман чуть не умер от скуки, требует ноутбук. Басманов готовится к операции, гоняет медсестёр. А Вика… — Лёха понизил голос, — о ней никто ничего не знает. Дима никого не пускает в реанимацию. Говорит, карантин и что ты ответственный. Но слухи уже ползут, Саня. Жуткие.

— Пусть ползут, — я сделал глоток кофе и поморщился. — Главное, чтобы они не выползли за пределы клиники.

Лёха кивнул, но его взгляд задержался на мне. Он смотрел на моё лицо с каким-то странным, подозрительным прищуром.

— Слушай, а ты чего такой… свежий? Вчера ты выглядел как смерть на мокром асфальте, а сегодня прямо с обложки журнала. Всё таки, Лиза заходила к тебе в гости и ты сдался? Да? — он заулыбался. — А ну-ка признавайся, как она тебе⁈

Я внутренне напрягся. Вот тебе и побочный эффект регенерации. Людям свойственно болеть и заживать днями, а не часами.

— Какая Лиза, а? — усмехнулся. — Витамины, Лёх, — я похлопал себя по карману халата. — Витамин Д, кеторол и здоровый сон. Рекомендую.

— Да ну тебя, — махнул рукой Лёха. — Не хочешь не говори, у Лизы спрошу!

Я усмехнулся и пошёл на обход. Надо было проведать Басманова и подготовить его к операции.

Генерал встретил меня бодро. Он уже оделся в свой выглаженный халат, словно собирался на плац, и даже подкрасил усы перед зеркалом.

— Александр Сергеевич! — рявкнул он. — Готов к бою?

— Так точно, Пётр Семёнович, — я козырнул, входя в палату. — Операция в одиннадцать. Наркоз местный, с седацией. Вы не будете чувствовать ничего, кроме лёгкого давления.

— Давление мне пофиг! — отрезал генерал. — Лишь бы не резало. Я, между прочим, звонил Синицыну. Сказал, что вы были в морге. Нашли что искали?

Я замер с фонендоскопом в руках. Вот же ж… не упустил возможности сунуть нос в чужое дело.

— Нашёл, Пётр Семёнович. Спасибо за помощь. Но теперь я бы попросил вас…

— Молчать как рыба? — усмехнулся он. — Не волнуйтесь, доктор. Я умею хранить секреты. Тридцать лет в ГРУ — это вам не баран начихал. Но… — он понизил голос, — будьте осторожны, Ким. Там, где появляются такие трупы, обычно пахнет большой задницей. Политической или какой другой — не суть. Запах один и тот же.

— Учту, — кивнул я.

После осмотра Басманова я направился в кабинет, чтобы просмотреть снимки и историю болезни. В коридоре меня перехватила Лиза.

Она шла мне навстречу с папкой в руках, и выглядела она… ну, скажем так, не как обычно. Никакого томного взгляда, никаких расстёгнутых пуговиц. Лицо напряжённое, губы сжаты. Она явно хотела поговорить. И не о погоде.

— Саша, — она поравнялась со мной и пошла рядом, — мне нужно с тобой поговорить.

— Лиз, я сейчас очень занят. Операция через час…

— Это важно! — она схватила меня за руку. За левую.

Я аж вздрогнул от этого прикосновения. Её рука была тёплой, живой, а моя… моя была как кусок льда. Лиза замерла. Её пальцы сжались на моём запястье сильнее, и она посмотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— Саша… — её голос дрогнул. — У тебя рука… ледяная!

Она отдёрнула руку, словно обжёгшись, и уставилась на мою бледную, почти белую кисть. Я поспешно спрятал её в карман халата.

— Синдром Рейно, — соврал я, стараясь звучать беззаботно. — Спазм сосудов на нервной почве. Переутомление, Лиз. Ничего страшного.

— Рейно? — она не верила ни единому слову. — Я медсестра, Саша. Я знаю, как на ощупь выглядит спазм. Это не спазм. Это… — она запнулась, подбирая слово, — это… как будто ты… не живой.

— Лиза! — я повысил голос, и она вздрогнула. — Прекрати. Я живой. Просто у меня проблемы с кровообращением. Хватит паниковать. Если хочешь помочь — сделай мне кофе. Крепкий. Без сахара.

Она смотрела на меня ещё пару секунд, словно пытаясь пробить взглядом мой череп и прочитать правду. Но потом её плечи опустились.

— Хорошо, — тихо сказала она. — Кофе. Без сахара.

Она развернулась и пошла к ординаторской. Я смотрел ей вслед и чувствовал, как внутри сжимается что-то холодное. Даже холоднее моей левой руки. Она заметила. Она умная. И если она начнёт копать… это может стать проблемой.

Кстати, о проблемах. Пока я шёл к кабинету, меня перехватила Света. Маленькая, юркая, как мышка, и вечно краснеющая. Она несла поднос с анализами, но, завидев меня, расплылась в такой лучезарной улыбке, что аж поднос задрожал.

— Александр Сергеевич! Доброе утро! — пискнула она. — Вы… вы так хорошо выглядите сегодня! Отдохнули?

— Отдохнул, Света, — я улыбнулся ей. — Анализы для Басманова?

— Да-да! Я сама всё забрала, результаты уже в компьютере! — она протянула мне папку, и наши пальцы соприкоснулись. Она вспыхнула, как спичка, и опустила глаза. — Если что… я тут пирожков испекла. Яблочные… Хотите? Могу принести…

— Спасибо, Светик, — я использовал уменьшительно-ласкательное, и она покраснела до кончиков ушей. — Как-нибудь в другой раз.

Она кивнула и упорхнула, оставив за собой шлейф ванильного запаха. Хм. Вот уж действительно, внимания противоположного пола мне сейчас хватало с головой. Лиза, которая смотрит на меня как на ходячую аномалию. Света, которая готова носить меня на руках. И Альбина, которая… ну, с ней было легко и просто.

Кстати, об Альбине. Я заглянул к ней в палату перед операцией. Она лежала на кровати и рисовала что-то в блокноте. Швы её снимут только через два-три дня.

— О, доктор Ким! — она подняла голову и улыбнулась. — Зашли проверить, не сбежала ли я?

— Бежать с таким диагнозом — глупо, — я присел на край кровати. — Как вы себя чувствуете?

— Прекрасно, — она отложила блокнот. — Грудь не болит, дышу как акула. Или как кит? Неважно. Дышу глубоко. Спасибо вам, Александр Сергеевич.

— Это моя работа, — я пожал плечами, но внутри приятно потеплело.

Вот ради таких моментов я и стал врачом. Ради обычных, нормальных людей, которых можно спасти скальпелем и знаниями, а не магическими осколками и сделками с дьяволом.

— Вы какой-то напряжённый, — Альбина склонила голову набок, разглядывая меня. — И бледный. Точно всё в порядке?

— Переутомление, — дежурная отмазка. — Синдром Рейно.

В одиннадцать я оперировал Басманова. Операция прошла гладко, как по маслу. Эндоскоп, щипцы, коагулятор. Полип удалён, края чистые, осложнений нет. Генерал очнулся от седации, кряхтя, как старый медведь, и сразу потребовал водки.

Я пообещал, что через неделю он сможет не только пить водку, но и плясать. Он хмыкнул, пожал мне руку — правую, к счастью, и сказал, что я лучший хирург в его жизни. Учитывая, что в его жизни был, вероятно, целый лазарет полевых госпиталей, это было лестно.

Остальной день прошёл в рутине. Приём пациентов. Выписка рецептов. Обычная человеческая боль, обычные человеческие проблемы. Была там дама с фиброаденомой, был парень с аппендицитом, была старушка с камнями в почках. Я ставил диагнозы, назначал лечение, утешал. И пытался не смотреть на таймер в углу зрения.

«Срок: 20 часов 08 минут».

Время шло, а решения для Вики всё не было. Я перебирал в голове варианты.

Хирургический? Вырезать осколок из вены? Она умрёт от кровопотери, да и осколок, судя по всему, уже врос в стенку сосуда.

Фармакологический? Нет таких таблеток от проклятия.

Мистический? Я не знаю заклинаний. Марат сказал, что я замуровал её заживо, и что токсин сожрёт её изнутри.

Что, если он прав? Что, если мой плазмаферез и диализ — это просто отсрочка? Я продлеваю её агонию, надеясь на чудо, а на самом деле просто прячу голову в песок?

К вечеру я сидел в ординаторской, уставившись в окно, и рассеянно потирал левую руку. Она так и не согрелась. Даже под рубашкой, даже рядом с обогревателем. Это было странное, пугающее ощущение: иметь в своём теле кусок льда, который не тает.

— Александр Сергеевич? — голос Лизы выдернул меня из мыслей.

Она стояла в дверях, держа в руках поднос с ужином. Борщ, котлета, компот. И откуда она знает, что я не обедал?

— Лиз, я не голоден, — устало сказал я.

— Вы не ели с утра, — жёстко парировала она. — Я проверяла по графику приёма пищи в столовой. Так что ешьте. Это не обсуждается.

Она поставила поднос на стол и села напротив. Её взгляд скользнул по моему лицу, задержался на левой руке, которую я поспешно убрал со стола.

— Как рука? — спросила она тихо. — Всё ещё мёрзнет?

— Да, — соврать я не смог. — Но я привыкаю.

— Саша, — она подалась вперёд, и в её глазах снова мелькнуло то самое выражение — тревога, смешанная со страхом. — Пожалуйста, расскажи мне, что происходит. Я могу помочь. Я не дура, я вижу, что ты меняешься. Ты стал… другим. Холодным. И эта девушка в реанимации… Это всё связано, правда? Ты чем –то заразился?

— Лиз, — я взял её за руку. Правую. Тёплую. — Поверь мне, чем меньше ты знаешь, тем безопаснее тебе будет. Просто… выдохни. Ладно?

Она хотела что-то сказать, но в этот момент в ординаторскую влетел Лёха. Лицо у него было белое, как простыня.

— Сань! — выкрикнул он. — Реанимация!

Я вскочил, опрокинув стул.

— Что случилось⁈

— Не знаю! — Лёха схватился за голову. — Аппаратура орёт, как резаная! Пульс падает, давление скачет! И… и охранник говорит, что слышал звук разбитого стекла!

* * *

Я бежал по коридорам, расталкивая персонал. Лифт был занят, и я рванул по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Левая рука болталась как плеть, мёрзлая и чужая. В голове пульсировала одна мысль: только бы успеть. Только бы она не умерла. Только бы эта дрянь не вырвалась наружу.

В реанимации стоял хаос. Аппарат ИВЛ надсадно визжал, показывая отсутствие дыхания у пациента. Кардиомонитор выдавал опасные красные цифры. Охранник стоял у двери, бледный и трясущийся, и не решался войти.

— В сторону! — рявкнул я, отталкивая его.

Толкнул дверь и замер на пороге.

Кровать была пустой. Трубки, провода, иглы — всё было вырвано с корнем, окровавленное, валялось на полу. Аппарат ИВЛ продолжал качать воздух в никуда.

Вика стояла у окна. Спиной ко мне. Она не шаталась, не падала. Она просто стояла, выпрямившись, как струна, и смотрела в тёмное стекло.

— Вика? — мой голос прозвучал хрипло, неуверенно. — Как ты…

Она медленно повернулась. И у меня перехватило дыхание.

Её глаза были полностью чёрными. Ни белков, ни радужки. Два абсолютных, бездонных провала, в которых тонуло отражение больничного света. На её руках, там, где были иглы, зияли раны, но кровь из них не текла. Раны затягивались на глазах той же самой пугающей регенерацией, которую я видел у Марата.

И… чёрные линии. Геометрические узоры, которые раньше прятались глубоко под кожей, теперь проступили на её шее, на щеках, на лбу. Она была похожа на ходячую татуировку.

— Система обманывает тебя, Александр, — её голос был не её.

Тот самый, отстранённый, без эмоциональный, который я слышал в своей голове. Но теперь он звучал из её уст, вибрируя и отдаваясь эхом в пустой палате.

Я сделал шаг назад. Моя левая рука, казалось, заледенела ещё сильнее, словно реагируя на присутствие этого… существа.

— Что ты такое? — прошептал я.

Губы Вики дрогнули в улыбке. Улыбке, в которой не было ни капли человечности.

— Я — голос осколков. Я та, кто ждёт. И я пришла сказать тебе правду, Доктор. Твоя Система — это тюрьма. А ты её надзиратель и узник одновременно.

— Как ты очнулась? — я попытался взять себя в руки.

Врач. Я врач. Я должен контролировать ситуацию.

— Я вколол тебе достаточно сукцинилхолина, чтобы парализовать слона!

— Мой метаболизм уже не твой метаболизм, Ким, — она сделала шаг ко мне. Движения были плавными, пугающе грациозными. — Токсин изменил меня. Осколок вырос. Он больше не нуждается в моём теле как в инкубаторе. Он… усовершенствовал его.

Я попятился, нащупывая спиной косяк двери. В голове метались мысли. Надо позвать охрану. Вызвать Диму. Вызвать кого угодно! Но я знал, что это бесполезно. С обычными методами эту проблему не решить.

— Что за правду ты хотела сказать? — спросил я, чтобы потянуть время. — Про Систему?

— Да, — она кивнула, и узоры на её лице чуть сместились, словно живые. — Система говорит тебе, что осколков пятнадцать, не так ли? Что нужно собрать их, чтобы выжить?

Я стиснул зубы. Откуда она знает? Впрочем, чего удивляться. Она часть этого безумия.

— И что? Это ложь?

Вика остановилась в метре от меня. Её чёрные глаза, казалось, заглядывали прямо мне в душу. Или в то место, где она должна была быть.

— Осколков не пятнадцать, Александр, — её голос упал до зловещего шёпота. — Их сто сорок четыре. И если ты соберёшь их все… ты не станешь богом. Ты не спасёшь себя. Ты станешь Дверью.

Дверью? Какой ещё дверью?

— Дверью для кого? — выдавил я.

Она медленно подняла руку и ткнула пальцем мне в грудь. Там, где билось моё больное, идиопатическое сердце.

— Для Него, — прошептала она. — Для Того, Кто Ждёт по ту сторону. Ты думаешь, ты спасаешь людей, Ким? Ты просто строишь Ему мост. И когда последний осколок встанет на место… Он придёт.

Сердце заколотилось так, что я услышал его стук в ушах. Система перед глазами забилась в панике, выдавая красные предупреждения:

ВНИМАНИЕ!

КРИТИЧЕСКОЕ НАРУШЕНИЕ ПРОТОКОЛА!

НОСИТЕЛЬ АНОМАЛИИ КЛАССА: ЧУМА — АКТИВИРОВАН

РЕКОМЕНДАЦИЯ: НЕМЕДЛЕННОЕ УСТРАНЕНИЕ НОСИТЕЛЯ

— Устранение? — я истерично рассмеялся. — Да как я её устраню⁈ Она же…

Вика склонила голову набок, словно прислушиваясь к моим мыслям.

— Ты не сможешь меня остановить, Доктор. Но ты можешь сделать выбор. Отдай мне свой осколок. И я обещаю, что, когда Он придёт, твоя смерть будет быстрой. И безболезненной. В отличие от того, что с тобой сделает Тот, Кто Ждёт, если ты попытаешься сопротивляться.

Её пальцы, холодные, как моя левая рука, скользнули по моей щеке. Я почувствовал запах гнили и чего-то сладкого, приторного. Запах смерти.

— Время вышло, Александр Сергеевич, — прошептала она. — Выбирай.