Для начала объявили итоги народного голосования и при помощи представляющего Газпром Олега Сусуева вручили статуэтки сочинителям, снискавшим любовь читающих масс. Третьим тут оказался Михаил Гиголашвили («Чертово колесо»), вторым — Евгений Клюев («Андерманир штук»), первым, как и следовало ожидать, Пелевин («Т»). Швыдкой снова комиковал. «Абличительно» по форме, заискивающе — по сути. Затем был объявлен лауреат премии «За честь и достоинство», о чем позволю себе рассказать ниже. Наконец Барметова с экрана оповестила зал, что подсчет закончен, а коллективный разум голосовавших выявил совершенно неоспоримых триумфаторов. Ибо разрыв между третьим призером и сочинителем, занявшим четвертое (не оплачиваемое) место составляет полторы сотни с гаком голосов.

Третью премию снискал Пелевин. Это позволило Швыдкому подухариться над насельником Внутренней Монголии в третий раз. Симпатизанты великого затворника почувствовали, что правда есть и на земле, то есть в косной интеллигентско-либерально-литераторской тусовке, которая столько лет травит-давит-в-гроб-вгоняет (не премирует) бесстрашного и мудрого изобличителя всемирной лажи. (Увы, правда частичная: полной она станет, когда Пелевину преподнесут все «большекнижные» и прочие премиальные гостинцы разом.) Я в очередной раз оценил продуктивность пелевинской литстратегии: поглумиться над Толстым и его трагическим уходом к юбилейной дате — ход не менее разумный (издательски и премиально перспективный), чем сложить к этой годовщине добросовестную, аккуратную, бегущую, как черт ладана, каких-либо концептуальных крайностей (да и концепции вообще) книгу (монтаж мемуаров и документов, оркестрированный благонамеренными трюизмами) об этом самом уходе (ну и о Толстом вообще, а также о Софье Андреевне, дочерях-сыновьях, Черткове и прочих фигурантах «занимательного» сюжета). Так поступил Павел Басинский, чье сочинение «Лев Толстой: бегство из рая», резко актуализированное юбилейным контекстом и с завидной энергией продвигаемое могучим концерном «АСТ», удостоилось премии первой. Доброжелатель скажет: Дорого яичко к Христову дню. Угрюмый завистливый Зоил каркнет: конъюнктура! По существу их оценки будут тождественны. Работа Басинского вне сомнения полезна (записки Маковицкого и прочий «строительный» материал премированного читали немногие, а «интересно» про Толстого — и особенно про графиню, что «бежит пруду изменившимся лицом» — очень даже многим), но в ней нет и намека на личную страсть, завороженность героем, проблемность и энергию поиска, что искрили в каждом абзаце написанной Басинским несколько лет назад биографии Горького. Без которых никакой «большой книги» получиться не может. Между определениями «большая» и «полезная» (пусть с уточнением «и приятная») — дистанция огромного размера. Что же до одновременного премирования Басинского и Пелевина, то, по-моему, это не знак «широты и толерантности», а свидетельство нашего стремительного одичания, изничтожения самого понятия о каких-либо ценностях, кроме, разумеется, материальных и неразрывно с ними связанных медийных. И не имеет никакого значения, явилось ли это оскорбительное совпадение плодом чьих-то манипуляций или рождено нашим «коллективным бессознательным». Последнее, на мой взгляд, только хуже.

Фарсово постыдная рифмовка первой и третьей наград заставила меня оттянуть информацию о второй премии. Ее получил любимец экспертов «Большой книги», отстоявший четыре года в очереди за этой наградой Александр Иличевский. Его роман «Перс», по слухам, был основательно сокращен, но и после злокозненных вивисекций (помешавших бедному редактору выправить слог, местами — разболтанный, местами — скуловоротно канцелярский, и заставить автора чуть-чуть подумать о композиции, завершении сюжетной линии рассказчика и его психологии) остался «большой книгой» в простейшем смысле слова. Да как иначе, если сочинитель то разливается многостраничными ветвящимися лианобразными метафорами описания, то вбухивает в текст множество полезнейших сведений о нефти, Хлебникове, происхождении жизни, Стеньке Разине, 26 бакинских комиссарах, соколиной охоте, Нобеле, тюльпанах, иранской революции и прочих не менее занимательных материях. Электрический Интернет отменно помогает превратиться, по слову Маяковского, «не в Толстого, так в толстого». Иличевскому это удалось. Что и оценила Литературная Академия. Коли нет вкуса к прописным истинам, что ж думать о прописных литерах.

При таком раскладе следовало ожидать, что премию «За честь и достоинство» вручат Л. Н. Толстому. Но не только у него в этом году юбилей. А потому премировали А. П. Чехова. Деньги предназначены на издание сборников «Чеховиана», которые готовит Чеховская комиссия РАН, а выпускать должно бедствующее академическое издание «Наука». Гип-гип-ура! Великое государство не в состоянии обеспечить издание работ о писателе, который почитается национальной гордостью, даже в его юбилейный год. Найден блистательный выход — «наградить Чехова», отняв премию «За честь и достоинство» у ныне здравствующих писателей. Или таких в России больше нет? Все мэтры уже получили «пенсии»? Ну, а «молодые» (до семидесяти пяти?) пусть еще подоказывают, что они «вклад вносят», литературе служат и пишут не для того, чтобы барину понравиться… Коли так, следует иметь в виду, что «честь и достоинство» были присущи не одному Чехову. И трудности с изданиями не у одних чеховедов. (Коли на то пошло, отнюдь не самые сильные позиции сейчас занимающих. Мягко говоря.) Может, тоже голосовалку запустим: Жуковский, Пушкин, Баратынский, Гоголь, Фет, Блок… (перечисляю тех классиков, научные издания которых еще как требуют финансовой поддержки). А «честью с достоинством» ни Толстой обделен не был, ни Достоевский, ни многие иные ушедшие русские писатели как «первого», так и «второго» ряда. Так, может, всех оптом? Шестой том словаря «Русские писатели. 1800–1917» пребывает в весьма трудном положении. Там, кстати, статья о Чехове быть должна. Если деньги на том откуда-нибудь появятся.

Понимали же русские писатели эти самые «честь и достоинство» несколько иначе, чем Людмила Петрушевская, сменившая на сцене отострившего Швыдкого, обукеченных номинантов и удоволенных лауреатов. Дабы потешить приступившую к фуршету публику экстравагантной шляпой, вульгарными телодвиженями и заливистым исполнением (поет все же несколько лучше, чем последние лет пятнадцать пишет) ретро-шлягеров. Таким образом сюжет «Большая книга» (2010) завершился честно и достойно. Публика быстро сметала необильные яства с фуршетного стола. Дама, почитающаяся «русским писателем», кривлялась сколь пошло, столь и безотзывно. Кое-кто, впрочем, среагировал на «Лили Марлен». Оно и понятно, и уместно: Бреет ураганным, Боже, помоги…

Андрей Немзер

25/11/10

Неужели все еще только начинается?

Изданы сочинения Бориса Вахтина

В финале повести Бориса Вахтина «Надежда Платоновна Горюнова» рассказчик размышляет о том, что может статься с чудесной красавицей, добравшейся, казалось бы, до тихой пристани. Девочка из захолустья, в детстве нещадно битая злой на весь мир матерью, испытавшая множество злоключений и разочарований, отставившая двух возлюбленных (каждый был по-своему чудо как хорош), испытавшая большую, горькую и необоримую любовь к человеку, который был для нее и сказочным суженым, и коварным злодеем-оборотнем, и безвольным презираемым воздыхателем, и опустившимся жалким бедолгагой, и законным супругом (а когда все сбылось — взял да и умер) — девочка эта стала… пусть не царицей, но генеральшей. Пожилой обожающий избранницу муж, сын и вторая беременность (прежде детей не было), московская квартира и прочие мирские блага, но… «Господи, да неужели же и это — еще не счастливый конец? Неужели все еще только начинается?»

Повесть написана в 1980-м. Борис Вахтин умер в 1981-м, в пятьдесят один год. При жизни в отечестве «официально» был опубликован (с покорежившими, но не умертвившими текст цензурными купюрами) только один его рассказ. (Повесть «Дубленка» появилась в альманахе «Метрополь», скандальная история которого мешала оценить лучшие сочинения его вкладчиков. В том числе и «Дубленку».) Рассказ, напечатанный журналом «Аврора» в 1970-м году, называется «Портрет незнакомца». Те же два слова, полнящиеся теперь новым (печальным, усмешливым и все же обнадеживающим) смыслом вынесены на обложку книги, выпущенной Издательством журнала «Звезда» к восьмидесятилетию замечательного писателя. До сих пор остающегося «незнакомцем» для изрядной части читательского сословия. Увы, многие из тех, кто мог бы оценить его прекрасную прозу, ее просто не знают. Правда, на излете перестройки появилась книга «Так сложилась жизнь моя» (Л., «Советский писатель», 1990), вполне представляющая наследие Вахтина-художника, но тогдашнее поневоле лихорадочное «восстановление справедливости» слишком часто оказывалось безадресным, словно бы нужным только тем, кто эту самую справедливость восстанавливает. С Вахтиным случилось именно так. Во всяком случае, не помню я оживленных толков о «Трех повестях с эпилогами», «Одной абсолютно счастливой деревне», «Надежде Платоновне Горюновой», рассказе «Сержант и фрау», цикле коротких опусов «Широка страна моя родная» (в нынешнем издании этот заголовок снят).

Не помню, а ведь было о чем поговорить. «Вы думаете, этого Каина мать родила? Нет, не мать. Она сына родила, а не Каина. Родила его толстая баба, сатанина угодница, от того немца Фидлера, что клялся отравить ядом Ивана Болотникова с помощью Бога и Святого Евангелия; у того ракитова куста, что в пустом поле за лесным углом; испоила его кровью царевича Дмитрия да полынным настоем, вскормила хлебом, политым слезами, пеленала в невские туманы, баюкала звоном кандальным и стоном земли <…> Вся земля наша, вся Россия страдала им, пока выносила, так при чем здесь мать! Она сына родила, а не Каина, и тут не до смеха, не до иронии». И та же Россия родила бесстрашного летчика Тютчева, испытателя и заколдованного принца Абакасова с его удивленными глазами, пронзительной нежностью, испугом перед путаной и раскаленной жизнью, неизбывной печалью и томительной виной. И средь топких болот на русских костях русскими мечтаниями и русской волей поднялся странный город, где обретаются герои трех вахтинских повестей, театральный город в роскошных и обманчивых декорация которого век за веком даются фантастические спектакли о бедном чиновнике и обольстительном самозванце. И «одна абсолютно счастливая деревня» стоит посреди России. И девочка, которую окрестили Лукерьей, а звали Надеждой, выросла в затерянном где-то между Волгой, Окой и Доном огородно-деревянном, сереньком, пьяноватом, исстрадавшемся, а все живом городке с переливчатым именем Сказкино. И сержант, вдруг убивший красавицу-немку, которую уже почти полюбил, и годы спустя с ужасом спрашивающий «Ты объясни, зачем я стрелял?» отнюдь не инопланетянин. И мистер Браун, прибывший со своим безукоризненно американским семейством на экскурсию в Ленинград (дворцы, музеи, заводы, балеты) и тщательно демонстрирующий незнание русского языка, — советский (русский, очень даже русский) разведчик, тщетно грезящий о подлинном возвращении домой. Все здешние.

Более того. «Гибель Джонстауна», история тоталитарной секты, члены которой сперва полностью подчинились воле своего сколь «одноклеточного», столь и монструозного вождя, а потом коллективно покончили самоубийством, свершилась на другом континенте. Дикая «культурная революция» изничтожала людей в Китае. Для Вахтина эти «далекие» истории были не только по-человечески «своими» (он был китаистом, кошмар хунвейбиновщины наблюдал воочию, но сектантство не входило в круг его «профессиональных» забот) — русскими. Он чувствовал, как надвигаются на нас такого рода бедствия и всей душой тому противился. Он напряженно думал о будущем — о необходимости выйти из той напасти, что нагрянула в 1917 году, а подготовлена была «этим спорным русским опытом». Так назвал свод размышлений о судьбе страны (1978) писатель, которого не могли удовлетворить ни либерально-западнический, ни почвенный «проекты» преобразования России.

Надеясь на национальное примирение, на диалог власти и нелегальной оппозиции, Вахтин осознавал утопичность своих интеллектуальных построений — и продолжал строить. Вдохновенный и изощренный художник, он, сам себе удивляясь, углублялся в философию, этику, политику. Это кажущееся «раздвоение» замечательно передано в глубоких и ироничных «Письмах к самому себе» (историк, китаист, «бытовой человек», общественный деятель обращается к своей главной — писательской — ипостаси). Вчитавшись в них, понимаешь, как крепко сцеплены причудливая проза Вахтина и его предельно ясная «публицистика». Они зиждутся на главных вопросах, одним из которых ошарашивает случайного собеседника (автора) сержант, угробивший фрау. В них одно и то же умное недоумение: «– Так ты мне не можешь, значит, ничего объяснить?

Получается вроде так, что не могу. Еще много лет на свете пройдет и много крови прольется, пока друг другу сумеем что-то начать объяснять». В них неизменная верность свободе, то есть своей сути, которая заставляет героя «Одной абсолютно счастливой деревни» послесвадебным утром спешить на войну, потому что надо скорее с ней покончить, а Бориса Вахтина то волховать со словами и плести чудесные сказки, то исполнять долг гражданина в обществе, где слово это утратило всякий смысл. В них одна и та же тревога: не расчеловечится ли в конец род людской, не справит ли жадная и злобная смерть полное торжество. И одна и та же надежда — на лучшее. Первый эпилог к «Трем повестям» замыкает деловое предложение: «Давайте расплачиваться», и реплика эта кладет густую тень на всю фантасмагорическую трилогию. Но покуда мы — счастливые и несчастные, жаждущие дела и толкаемые на жестокую бессмыслицу — живы, все еще только начинается.

Андрей Немзер

29/11/10

Памяти Беллы Ахмадулиной

Нас мало, нас, может быть четверо… — писал в баснословные года Андрей Вознесенский. Пятеро их было, пятеро — и все пятеро (вне зависимости от того, кого Вознесенский сгоряча из летящей на сверхскорости машины высадил), все пятеро полвека с лишком назад энергично и упоенно меняли воздух русской поэзии. Тогда все пятеро были нужны жаждущим новизны и свободы читателям — как отнюдь не метафорический воздух. И самый старший, прошедший войну, но всем теплым лирическим существом своим тяготевший к молодым, рыцарственный и простодушный, аристократично-народный, интеллигентно-фольклорный Булат Окуджава. И громокипящий, рвущийся обнять (запечатлеть стихом) весь мир и выговорить наконец-то обжигающую правду Евгений Евтушенко. И — что бы кто теперь ни утверждал — «правильный», ясноглазый, уверенный, что все в конечном итоге будет хорошо, Роберт Рождественский. И зодчий экстравагантных чертогов, неутомимый изобретатель и экспериментатор Вознесенский. И она — Белла Ахмадулина, предпоследней из великолепной пятерки покинувшая дольний мир, единственная женщина среди задиристых, ранимых, победительных, рисковых, устремленных в будущее, спешащих, сбивающихся с пути, но неуклонно продолжающих штурмовать небо поэтов, чей выход на авансцену был неотделим от случившегося в середине ХХ века пробуждения русской свободы.