Сюжеты времен вегетарианских поданы мягче. Но и там порой продирает холодок. Например, в истории о лекции, которую автор читал где-то «в районе Лубянки» («пропуск в проходной, / не забудьте паспорт»). По настойчивой просьбе заказчиков рассказывать пришлось о трех трудно связуемых произведениях — шолоховской «Судьбе человека», «Старике и море» Хемингуэя и романе ныне напрочь забытого Олдриджа «Последний дюйм». Начальник подводит итог: — Товарищи! Мы с вами прослушали / очень полезную лекцию. / Нам было / продемонстрировано, / как должен вести себя / человек, / оказавшийся в чрезвычайных условиях. // Тут я окончательно / понимаю, / где нахожусь. А читатель — кто был четвертым человеком «в чрезвычайных условиях». Или в меланхоличной реплике легендарного парикмахера ЦДЛ о толпе членов СП, собравшихся для обсуждения (погрома) романа Дудинцева: — Как покойника хоронить — / не дозовешься людей, / некому гроб нести, / а вот живого — сколько угодно!

Читая смешное, все время помнишь о грустном. Но и на самые скорбные страницы падает иной свет — любви (о начале войны вчерашний десятиклассник узнает вечером — дело происходит в Хабаровске — на «Ромео и Джульетте»: И вдруг понимаю — / нужно / только одно: / остаться в театре / вместе с Алкой, / рука в руке, / досмотреть спектакль до конца, / до последнего слова. / И в глазах ее / читаю то же решение. / Легкомыслие? Безответственность?/ Или — предчувствие: / все это — в последний раз / и никогда уже / не повторится), дружества, верности долгу, жизнелюбия, поэзии, музыки.

Книгу завершает «Очередь»: Сон. / Концлагерь, / Майданек или Треблинка. / Очередь в крематорий. / Стою в ней, / продвигаюсь / мало-помалу. / И вдруг откуда-то / со столба / из репродуктора — / Концерт номер 21 / до мажор, / часть вторая. / Оказывается, и здесь / бывают минуты / счастья. Комментировать невозможно. Как невозможно исчислять то многое страшное, что осталось за кадром — и то, что случилось, и то, чего удалось избежать. Лучше представить еще один — по-моему, ключевой — опус, где черные громады истории и психологии ушли в подтекст, дав волю музыке и счастью. Шестилетний сын / пришел со двора, / где носился с мальчишками. / Глаза круглые: / — Папа, так ты еврей? // Ну вот, наконец / дождался… / Отвечаю как можно спокойней. / — Папа, / тогда спой мне / какую-нибудь / еврейскую / песенку!

Наверно, отец и тогда спел. Наверно, и тогда замечательно. Но главная его песня-песенка — еврейская, русская, солдатская, мужская, сердечная, красивая, берущая за душу, человеческая — была впереди. Теперь ее могут услышать не только любимая жена, выросшие сын и внук, родные и друзья, но и те, кто прочтут «Как вспомнилось».

Андрей Немзер

03.07.2007.

Не длинный, а средний

Объявлен список соискателей премии за лучший роман

Шестнадцатый русский букеровский сезон начался рекордом. На премию было выдвинуто аж 78 романов (или текстов, которые издали или при большом желании можно принять за роман). Букеровский комитет, подивившись столь бурной номинаторской активности, остался верен себе, предложив судейской коллегии при составлении длинного списка претендентов руководствоваться не только формальными, но и вкусовыми критериями. Жюри, возглавляемое прозаиком Асаром Эпелем (поэт Олеся Николаева, режиссер Генриетта Яновская, прозаик Олег Зайончковский, критик Самуил Лурье, СПб.), так и поступило — в итоге борьбу за премию продолжат 33 сочинения, что вполне соответствует букеровским обычаям.

В том, что первоначальное число соискателей сильно выросло, ничего удивительного нет. Чем больше в стране издательств, тем больше книг они будут номинировать, естественно полагая наилучшей именно свою продукцию и игнорируя любые возможные соображения о художественном качестве. Потому на родине Букеровской премии, где число номинантов нередко переваливает за сотню, ныне длинный список не публикуется. У нас же достоянием общественности становится не полный перечень номинантов, то есть своего рода отчет о романистике года (нужен он или нет — разговор отдельный), а список прошедших предварительный отбор, который, вероятно, стоило бы именовать отнюдь не «длинным», а «средним». Такой список обречен плодить недоумения и обиды. Отобрать 33 (а почему именно столько, а не 22 или 44?) бесспорно качественных романа попросту невозможно. Обойденным авторам, их номинаторам и болельщикам трудно не задаваться вопросом о критериях, перетекающим в «убедительные» гипотезы о различных внелитературных факторах. В самом деле, о каком экспертном подходе может идти речь, если столь же амбициозный, сколь беспомощный (вплоть до кричащей безграмотности) роман отставного мэтра Чингиза Айтматова «Когда падают горы» (СПб.: Азбука, 2006) с дистанции не снят?

Коли жюри действительно хотело представить список реальных претендентов, то оно должно было действовать куда решительней и жестче. К примеру, о шести сочинениях, перешагнувших важный рубеж, я прежде и слыхом не слыхал. Конечно, в букеровской истории бывали случаи, когда судьи открывали нового — никем прежде не замеченного — яркого писателя. (Так, к примеру, произошло с нынешним членом жюри Олегом Зайончковском — но стоит напомнить, что его роман «Сергеев и городок» поспел прямо к конкурсу, там судьи были первыми читателями.) Но чаще бывает иначе. Даже если жюри под девизом «Алло, мы ищем таланты» дотягивает своего протеже до шорт-листа. Разумеется, если я кого-то не читал, то это моя проблема (вина). Но почему-то в пришествие шести высоких профессионалов верится слабо.

Наверно, потому что изрядная часть романов-соискателей у меня, корректно выражаясь, восторга не вызывает. Больше того, мне почему-то кажется, что всерьез никто и не намерен венчать букеровскими лаврами некоторые (их примерно с десяток) в общем пристойные сочинения с извиняемыми просчетами и кое-какими (полу- или четверть-) достоинствами. Они выдвигаются за компанию, попадают тем же манером в длинный (средний) список, а иногда — чем черт не шутит — и в шестерку. Говорить о них, однако, резона нет, ибо круг настоящих претендентов на премию куда интереснее.

В нынешнем состязании участвуют трое букеровских лауреатов (такого, кажется, прежде не случалось) — Анатолий Азольский («Посторонний» — «Новый мир», 2007, № 4–5), Владимир Маканин («Испуг» — М.: Гелеос, 2006) и Людмила Улицкая («Даниэль Штайн, переводчик» — М.: Эксмо, 2006). Не думаю, что кому-то из них удастся повторить успех. Во-первых, и в Англии стать дважды букероносцем трудно. Во-вторых же, роман Азольского откровенно клонирует его прозу лучшей поры, роман Маканина не вполне роман (хотя и в большей мере, чем «Алфавита» Андрея Волоса — «Новый мир», 2006, № 7–12), а роман Улицкой — вещь слишком конфликтная и спорная, чтобы удовлетворить всех несхожих членов жюри (вот при «народном» голосовании на «Большой книге» ее почти наверняка ждет успех). Впрочем, в шестерку Маканин и Улицкая могут попасть, чему я, при сложном отношении к их работам, только порадуюсь. Дальше семь писателей, входивших в прежние букеровские шорт листы: Андрей Дмитриев («Бухта радости» — «Знамя», 2007, № 4), Борис Евсеев («Площадь революции» — М.: Время, 2007), Анатолий Курчаткин («Цунами» — «Знамя», 2006, № 8–9), Юрий Малецкий («Конец иглы» — «Зарубежные записки», 2006, № 3; журнал выходит в Германии), Алексей Слаповский («Синдром Феникса» — «Знамя», 2006, № 11–12), Владимир Сорокин («День опричника» — М.: Захаров, 2006) и Елена Чижова («Орест и сын» — «Звезда», 2007, № 1–2). Здесь высокими мне кажутся шансы Дмитриева и Слаповского, чьи романы наряду с «Богом дождя» Майи Кучерской (М.: Время, 2007) я считаю лучшими в этом букеровском цикле (и просто превосходными), и Сорокина, неизбежной смысловой рифмой к «Опричнику» которого звучат «ЖД» Дмитрия Быкова (М.: Вагриус, 2006) и «Ампир V» Виктора Пелевина (М.: Эксмо, 2006). К сожалению, я не читал еще последней работы Малецкого, но память о его лучшей прозе позволяет надеяться на лучшее.

Надеются, впрочем, многие. Свои пламенные приверженцы есть и у все больше входящего в моду Александра Иличевского («Матисс» — «Новый мир», 2007, № 2–3), и у «крутого» Андрея Рубанова («Великая мечта» — СПб.: Лимбус Пресс, 2007), и у «продвинутого» (по-моему — банального и претенциозного) Игоря Сахновского («Человек, который знал все» — М.: Вагриус, 2007), и у почвенного Александра Сегеня («Поп» — «Наш современник», 2006, № 6–7), и у живущего в Израиле Эйтана Финкельштейна («Пастухи фараонов» — М.: Новое литературное обозрение, 2006). Доживем до 4 октября — узнаем шестерку. И едва ли сильно удивимся.

Андрей Немзер

05.07.2007.

Тихий гром

К двухсотлетию одного великого стихотворения

Ровно два столетия назад, летом 1807 года, признанный корифей тогдашних российских стихотворцев Гаврила Державин написал послание «Евгению. Жизнь Званская». Бывший вершитель великих государственных дел, сенатор и министр, верный, но строптивый слуга трех государей, отправленный в почетную отставку за слишком ревностную службу (по слову прощавшегося с Державиным императора Александра), нашел покой в новгородском имении. В размеренной череде каждодневных забавных и необременительных домашних занятий достойное место занимают часы творческих парений и умудренных раздумий. Не все же, право слово, в карты играть — по грошу в долг и без отдачи!

Оттуда прихожу в святилище я Муз, / И с Флакком, Пиндаром, богов воссевши в пире, / К царям, к друзьям моим, иль к небу возношусь, / Иль славлю сельску жизнь на лире. // Иль в зеркало времен, качая головой, / На страсти, на дела зрю древних, новых веков, / Не видя ничего, кроме любви одной / К себе, — и драки человеков. Драку, впрочем, можно наблюдать и без «зеркала времен». Грохот европейской войны слышен и на уютных берегах Волхова. Ниже Державин напишет: Вид лета красного нам Александров век: / Он сердцем нежных лир удобен двигать струны; / Блаженствовал под ним в спокойстве человек, / Но мещет днесь и он перуны. А позднее ворчливо прокомментирует для несведущих потомков: «Император Александр был кроткого духа и с мирными расположениями, но заведен был окружающими его в весьма неприятные военные дела».

Осенью 1806 года войска Наполеона оккупировали Пруссию и уверенно двигались на восток. Подписанный государем 16 ноября 1806 года манифест гласил: «россиянам, обыкшим любить славу отечества и всем ему жертвовать, нет нужды изъяснять, сколь происшествия сии делают настоящую войну необходимою». Армия отправилась навстречу поработителю Европы, литераторы взялись за перья. 14 января 1807 года на Большом театре в Петербурге была с подобающим великолепием представлена свежая трагедия Владислава Озерова «Димитрий Донской». Открывал ее монолог заглавного героя: Российские князья, бояре, воеводы, / Прешедшие чрез Дон отыскивать свободы / И свергнуть наконец насильствия ярем! / Доколе было нам в отечестве своем / Терпеть татаров власть и в униженной доле / Рабами их сидеть на княжеском престоле? Исполнявший роль князя Димитрия актер Яковлев сделал мощное ударение на слове «наконец» — к вящему восторгу многочисленной публики. «Ничего не могло быть апропее <от французского a propos, кстати. — А. Н.>, как говаривал один старинный забавник», — рассказывал годы спустя склонный к ехидству мемуарист. Недавнее сражение под Пултуском почиталось почти победой и залогом будущего низвержения нового Мамая. На сцене оно уже стало явью. В финале безымянный воин объявлял Димитрию: Твой брат Серпуховской, преследовавший хана, / Ждет, государь, тебя со воинством у стана. / Дивяся доблестям и подвигам твоим, / Всеобщий ратных глас назвал тебя Донским. И вместе с залом восхищенно внимал ответу древнего героя, естественно отождествляемого с обожаемым государем: Пойдем, веселье их щедротами прибавим / Спокоим раненых, к умершим долг отправим! / Но первый сердца долг к тебе, Царю царей! / Все царства держатся десницею Твоей? — / Прославь, и утверди, и возвеличь Россию! / Как прах земной, сотри врагов кичливу выю, / Чтоб с трепетом сказать иноплеменник мог: «Языки, ведайте: велик российский Бог!»

8 февраля битва под Прейсш-Эйлау, которую основательно сведущий в таких делах Наполеон лаконично назвал «резней», окончилась, что называется, вничью. Противоборство шло с переменным успехом до 14 июня, когда под Фридландом случилось повторение Аустерлица. 25 июня императоры встретились в Тильзите, 7 июля там был подписан глубоко унизительный для России мир.

«Жизнь Званская» писалась еще до катастрофы — при отдаленном рокоте вроде бы успешной войны, однако здесь на ликующие победные звуки Державин (певец взятия Измаила и перехода через Альпы) явно не расщедрился. Мир для него лучше, чем гром перунов. Умолкнут ли они? — Сие лишь знает Тот, / Который к одному концу все правит сферы; / Он перстом их своим, как строй какой ведет, / Ко благу общему склоняя меры. // Он корни помыслов, он зрит полет всех мечт, / И поглумляется безумству человеков: / Тех освещает мрак, тех помрачает свет, / И днешних, и грядущих веков. // Грудь Россов утвердил, как стену, он в отпор / Темиру новому под Пультуском, Прейсш-лау; / Младых вождей расцвел победами там взор, / А скрыл орла седого славу.

Упомянув недавние полупобеды (а как без того), Державин не оставляет своей любимой мысли о «безумстве человеков». История вершится загадочной волей Бога, ни одно торжество не оказывается полным — фельдмаршал Каменский («седой орел») уступил славу победителя своему подчиненному, генералу Бенигсену. И от этой «частности» легко перейти к «общему правилу»: Так самых светлых звезд блеск меркнет от нощей. / Что жизнь ничтожная? Моя скудельна лира! / Увы! и даже прах спахнет моих костей / Сатурн крылами с тленна мира.

О неизменности тленного мира Державин, как помним, говорил выше. Цену земному бытию и человеческой памяти он знал. Но парадоксальным образом на этом печальном пункте не останавливался. Строфа о неизменных себялюбии и драчливости человеков, по сути, сразу же опровергалась, мудрость Экклезиаста представала еще одним заблуждением: Все суета сует! я воздыхая мню: / Но бросив взор на блеск светила полудневна, / О коль прекрасен мир! Что ж дух мой бременю? / Творцем содержится вселена. // Да будет на земли и в небесах Его / Единого во всем вседействующем воля! / Он видит глубину всю сердца моего, / И строится моя им доля. Ну а дальше про крестьянских детей, которые сбираются ко мне, не для какой науки, / А взять по нескольку баранок, кренделей, / Чтобы во мне не зрели буки. Про простой сельский обед с «багряной ветчиной», щукой «с голубым пером» и прочими колористическо-гастрономическими роскошествами. Про вина, кофе, игры, рукоделья и ремесла, прогулки, пляски и музыку. И вновь об уединении — Чего в мой дремлющий тогда не входит ум?