Любви домогаясь, / бреду наудачу, / порой улыбаюсь, / порою заплачу. // В моем ослепленье / мне этого мало; / подбросьте поленья, / чтоб ярче пылало. // Я, взгляда не пряча, / живу и доселе / порою для плача, / порой для веселья. Это испанская песня.

Но так у Гелескула всегда, кто бы ни вел его в дальний счастливый путь — Сан Хуан де ла Крус, Кеведо, Мицкевич, Нерваль, Верлен, Норвид, Рильке, Льсьмян, Лорка, Галчинский… Или никому неведомый кастильянец: Давай запевай, приятель, / и голоса не жалей, / ты спой о своей подружке, / а я спою о свой. Голоса тут не жалеют.

Владимир Рецептер

Его имени тоже в «Большом путеводителе» нет, хотя составитель (он же — главный редактор «Знамени») не раз печатал в своем журнале и стихи, и прозу Рецептера. Трудно объяснить эту лакуну тем, что, мол, репутация Рецептера сложилась еще в предшествующую эпоху, а потому он (как, скажем, Битов, Чухонцев или Зорин) в рекомендациях уже не нуждается. В том-то и заковыка, что не сложилась, что еще как нуждается! Неловко повторять сказанное совсем недавно, но все же повторюсь: последние на сегодня книги Рецептера — «Записки театрального отщепенца» (СПб.: Издательство журнала «Звезда»; сюда, наряду со стихами, вошли воспоминания и «История читательских заблуждений», то есть филологических поисков и открытий) и «Прощание с библиотекой» (М.: Время) — непреложно доказывают: Рецептер при всей его «многоипостасности» (актер, режиссер, прозаик, историк литературы и театра), прежде всего, поэт, а многогранность его творящей личности из поэзии растет и ею держится.

Глупо сравнивать давние стихи с новыми, но мне кажется, что именно сейчас поэт досягнул той внутренней свободы и обжигающей искренности, при свете которых его прежде написанные вещи зазвучали иначе — трагичнее и чище. Стало понятно, сколь тесно сопряжены в Рецептере чувство собственного достоинства и умение быть благодарным, умиленное доверие к жизни и мужественная готовность платить по счету.

За что эта полная жизнь?.. / За что это чистое счастье?.. / Держись за него не держись — / Твое не решает участье. // Ты видишь и можешь ходить!.. / А если не слышишь чего-то, / то это — тебя оградить / от глупости чья-то забота <…> Доверимся беглой строке, / концерту, звонку и вокалу. / Давай доживать налегке, / судьбу узнавая помалу. // Нам выпала наша страна. / И дружбы счастливые сети. / Мы платим за все, и сполна, / и слезы глотаем, как дети.

Ольга Славникова

Здесь просто. Взявший «Русского Букера» роман «2017» (М.: Вагриус) — безусловно, лучшая «большая проза» года. Можно, конечно, подосадовать, что год задался не слишком урожайный, но три достойных соперника у Славниковой были — Петр Алешковский, Захар Прилепин (о них речь впереди) и Алан Черчесов, чей роман «Вилла Белль-Летра» увидел свет на исходе 2005 года. (Счесть «милую» и мало чем отличимую от прочих изделий Дины Рубиной книжицу «На солнечной стороне улицы» реальным конкурентом четырех романов никак не могу. Шестого претендента — «Иерусалим» Дениса Соболева — хочется забыть, как дурной сон, благо сие не трудно.) Да и не на премиально-годовой цикл «рифейский» роман рассчитан. Думаю, читать и осмысливать его будут долго.

Впрочем, мира под оливами в республике словесности быть не может. Обидно (но и смешно, и немного стыдно), что берутся судить о книге Славниковой, не только блестяще написанной и филигранно выстроенной, но и по-настоящему сложной, требующей встречных умственных усилий, персонажи, попросту не умеющие читать (то есть хоть как-то понимать, что же в тексте сказано) и, следовательно, думать. Обидно, но не слишком — и не такую еще ахинею в рецензионных разделах наблюдать доводилось, а нервы у Славниковой крепкие.

Со слабыми такой роман — многоходовый и «пристальный», жестко анатомирующий реальность и не срывающийся при том в дешевую обличительную истерику — точно не вытянешь. Остается еще раз поздравить Славникову с писательской победой и букеровской удачей, а нас — с обретением романа «2017».

Петр Алешковский

Алешковский вплотную приближался к букеровской премии дважды. В 1994 году в шестерку соискателей вошло «Жизнеописание Хорька», на мой взгляд, его лучшая работа (настоятельно ее всем рекомендую); в 1996 — «Владимир Чигринцев», роман, лучше задуманный, чем написанный.

Примерно то же я думаю и о снискавшей успех «Рыбе». Виден перспективный замысел. Даже не один. Материала, пущенного в ход, хватило бы на несколько книг: беды «пришлого» населения Таджикистана после распада СССР, угасание русской деревни, поэзия археологических раскопок (с восточным акцентом — юность героини), апология труженика-умельца, ладящего с миром и Богом (акцент западный; самый обаятельный персонаж — старик-эстонец, доживающий в российской глубинке), молодежная наркомания, таинство утекания жизни (кроме прочего, героине выпало быть сиделкой при парализованной старушке)… Словом, двор гоголевского Ивана Ивановича: «Господи, Боже мой, какой я хозяин! Чего у меня нет?»

Действительно, все есть: скотобойня, больница, погоня, рыбный промысел, музыка, церковь, уголовщина, древность, лес, Москва, эротика, голод, роскошь, малый бизнес, ислам, семейный крах, «судьбы скрещенья», любовь, надежда, Вера… Верой зовут героиню, на долю которой выпали тысяча и одно опасное приключение, что не помешало ей сберечь живую душу. Ее же зовут «рыбой» — но это мнение грубых мужланов, неспособных понять, как прекрасна встретившаяся им Вера (вера).

Трогательно. Занимательно. Информативно. (Еще как!) Местами достоверно. Символично. Как и должно быть в нормальном романе. Надеюсь, в следующем Алешковский сделает зримый шаг вперед.

Захар Прилепин

В разговорах о романе Прилепина «Санькя» (М.: Ad Marginem) доминируют две темы. Во-первых, автор, измысливший себе кряжистый псевдоним, — активный нацбол. Во-вторых, «Санькя» — сегодняшний извод повести Горького «Мать», которую тогдашний большевистский пахан назвал «очень своевременной книгой», что сумеет привлечь толпы пролетариев под знамя его банды.

Что ж, «Санькя» и впрямь про «лимоновцев», но счесть роман «партийным» и тем паче «пропагандистским» невозможно. Если человек нейтральный и вменяемый будет искать тут «руководство к действию», он наверняка решит: к этим — ни ногой. Может, Прилепин и верит в национал-большевистскую доктрину, но роман его четко показывает, сколь она химерна, провокационна и бесперспективна.

«Мать» — не лучшая вещь Горького (и вреда наделала много), но выросла повесть из поисков «нового бога», утвердила — его обретение (мнимое). Герои Горького знают, что морями крови не угасишь правды. Им есть, что противопоставить «насилию и цинизму» власти. Не важно, сколь адекватно оценивает «проклятый царизм» Павел — важно, что он убежден в скорой победе рабочего люда. Не важно, как расправятся с Ниловной — важно, что мать и сын рядом. Не важно, что среди революционеров есть дурные люди — важно, что все мы (персонажи и читатели) — дети одной матери, правды.

Ничего подобного у Прилепина нет. Цинизм так же присущ бунтарям, как их врагам (либералам и державникам). Провокация — плоть движения, насилие — его дух. Ни единства поколений, ни духовного просветления, ни веры в победу… Единственного светлого героя, мальчонку по прозвищу Позик («позитив»), убивают по вине «старших братьев». Они это знают. Автор — тем более. «Санькя» — книга о юношеском отчаянии, лишь к которому и может привести идеология одичания.

Я рад, что «Санькя» попал в букеровский шорт-лист. Надеюсь, что писатель увидел в том не коварный дар либерало-данайцев, но знак доверия к его таланту и отваге.

Владимир Маканин

Постоянные читатели знают, что я без энтузиазма встречал рассказы об охочем до лунных ночей и прелестных юных (молодых, зрелых) жен старике Петре Петровиче Алабине, что ныне сложились в роман «Испуг» (М.: Гелеос). Мнения я за последние недели не изменил, меня по-прежнему очень многое в новой маканинской книге раздражает. Но не так, как у Айтматова (которого я, признаюсь, всегда считал дутой фигурой) или у Аксенова (которого люблю, несмотря на любые его «москваканья»). Можно не принимать, огорчаться, беситься, но масштаб все равно чувствуешь.

На сей счет хорошо все объяснила Лидия Яковлевна Гинзбург в записной книжке далекого 1927 года. «Дочитала сегодня “Москву под ударом” (вот и начала писать о ней ритмической фразой — это не даром)». Прерву на время цитату, дабы отметить сходство: когда пишешь о Маканине так и тянет на скобочные конструкции. (Как бы уточняешь. Именно, что «как бы».) Теперь снова Гинзбург: «Вначале все раздражает <…> А потом, дальше больше, покоряешься автору (делай что хочешь) <…> Важным оказывается одно, что пишет большой писатель; и плохая книга хорошего писателя отодвинула, расшвыряла хорошие книги плохих».

«Испуг» я читал не отрываясь — как только в книге появившиеся главы, так и прежде читаные (иногда — не по одному разу). Ставить книгу на надлежащее место в шкафу почему-то категорически не хочется. Как и глядеть на растущую стопку не отработанных сочинений. Среди которых есть и недурные. (Предположительно. Но не точно.)

Алексей Слаповский

И тут не трудно. Пятнадцать лет мои отношения со Слаповским азартно обсуждаются собратьями. Публике сообщалось, что, кроме меня, никто Слаповского не читает. Что я продюсер Слаповского (правда, не его одного), обеспечивающий ему победы на премиальных ристалищах своими постоянными напоминаниями о том, что он один из лучших писателей современной России. (Да, писал не раз, ибо именно так думаю. Но, во-первых, вольно было всяким судьям — включая, немецких, что когда-то премировали Слаповского-драматурга, — меня слушать? Во-вторых, если я столь крут, почему ни разу Букера не выбил — даже когда в жюри входил? В-третьих, продюсирование — работа, предполагающая не символическое — причастность славе автора, репутация «делателя королей» и проч. — а материальное вознаграждение. Сей мотив тоже звучал, слава Богу, в шутку.) Что, к счастью, Слаповский наконец перестал быть марионеткой «немзеровского режима» (спасибо, не кровавого) — кажется, вывод сей был сделан коллегой, когда он впервые прочел Слаповского (черпая прежде сведения о нем из своеобычно трактуемых писаний «диктатора»). Что я нахваливаю любую вещь Слаповского, потому как с ним дружу. (Эта мудрость была, кроме прочих, изречена супругами-соавторами, чьи независимость, верность «чистому искусству» и беспристрастность — особенно относительно «прозы» друг друга, сочиняемой раздельно, — вошли в пословицу.) Так чего мне стесняться?

Да, прочитав в 1992 году «Я — не я», я сразу понял, что Слаповский — «мой» писатель. На том стою. И этим горжусь. Как горжусь тем, что то же подумал о Марине Вишневецкой, Тимуре Кибирове, Сергее Солоухе, впервые прочитав их тексты (в глаза тогда не видев авторов; уточняю, ибо с Андреем Дмитриевым и Петром Алешковским, на которых тоже из-за меня сходных собак вешали, был знаком еще в их «дописательский» — мой «докритический» — период.) Что же до текстов Слаповского этого года, то, по-моему, подборка рассказов «Как Емельянов…» («Знамя», № 4) симпатична, но инерционна, роман «Оно» (М.: Эксмо) — вещь рискованная и не вполне риск оправдавшая, а роман «Синдром Феникса» («Знамя», № 11–12) надо читать непременно. Те, кто писателя знают, увидят здесь итог его многолетних поисков и тонкое переосмысление авторской мифологии. Те, кто прежде Слаповского не читал, просто порадуются изяществу, прозрачности и объемности его прозы, грустному юмору и требовательной любви к человеку. Спецов по тандему «Слаповский — Немзер» прошу не беспокоиться.

Александр Архангельский

Если я «продюсировал» Слаповского, то Архангельский, видимо, «продюсировал» меня. Во всяком случае, именно он энергично тянул меня на рубеже 1980–90-х из литературоведения в критику; думаю, наше тогдашнее тесное общение и занесло меня на эту галеру. Откуда сам Архангельский уже сбежал — на телевидение, в политическую журналистику, в исторические штудии (книга об Александре I, переизданная в 2005 году в «ЖЗЛ»). Но что из того. Как повелось с «поздней перестройки», так, по мнению литературного сообщества, мы с Тамарой и ходим парой…

Речь, впрочем, о другом — о том гибриде исторического исследования и исповеди, с помощью которого Архангельский «воскресил» год своего рождения, — «1962» («Знамя», № 7; книжная версия еще не вышла, хотя уже отрецензирована в «Новом мире»). Слышав разные (в том числе — скептические) суждения об этой работе, остаюсь при убеждении: Архангельский изобрел жанр, замечательно его складу соответствующий. Информационно насыщенный, но легкий. Проповеднический, но ироничный. Позволяющий ощутить «отдельность» и «закрытость» ушедшего, но не отсекающий его от современности (самой что ни на есть, не «двухтысячных» вообще, а летящего сейчас года, коли не месяца), а фиксирующий тайную связь «тогда» и «теперь». Думаю, этот счастливый жанровый эксперимент неповторим. Оно и лучше: по чужим лужайкам топтаться не след, а Архангельский что-нибудь неожиданное наверняка еще не раз придумает.

Ирина Роднянская

Очаровываясь в разные годы разными критиками, очень мало к кому я сохранил неизменное чувство. К Роднянской — сохранил, хотя на очень многое в литературной современности (да и в словесности ХХ века) мы смотрим по-разному. Иногда — с полярных позиций. В душе я спорил с Роднянской, наверно, чаще, чем с кем-либо из коллег. (Ну, не с Имяреком же мне спорить?) Не совпадая во мнениях, потому и переживал, что твердо знал об интеллектуальной честности Роднянской, ее неподдельно горячей любви к искусству и ответственности за каждое (буквально) написанное ее — сто раз до того взвешенное — слово.

Понятно, почему выход двухтомника «Движение литературы» (М.: Языки славянских культур), вобравший статьи разных лет (тематический диапазон — от Пушкина и Гоголя до дебютантов 1990–2000-х), я полагаю событием отнюдь не цехового масштаба. К сетованию на скудный тираж, делающий драгоценное издание недоступным для многих потенциальных читателей, что живут далеко от Москвы и могли бы знакомиться с ним в библиотеках, куда теперь двухтомник едва ли попадет, могу прибавить еще одно: в последнее время Роднянская высказывается о «литературном сегодня» реже, чем хотелось бы. Это никак не упрек — настоящий литератор знает, что и когда ему должно делать. Это моя — и, уверен, не только моя, а многих писателей и читателей — печаль, только усиливающая благодарность Роднянской и радость от выхода ее «избранного».