В рассказах цикла «Везде люди живут» Александр Хургин с прежним горьковатым юмором работает на внешне новом — германском — материале. Что понятно: люди-то все наши — из бывшего СССР. Повесть недавнего букеровского финалиста Олега Зайончковского «Люда» подтверждает закономерность его успеха. История любви — обычной и, как всякая любовь, ни на что не похожей — рассказана тактично, с приязнью и непоказным уважением к «стертым» героям, с той внутренней музыкальностью, что просветляет и одухотворяет захолустную «фактуру», знакомую по книге «Сергеев и городок».
Совсем иначе пишет Сергей Игнатов, чья дебютная повесть «Муха» появилась в «Знамени» (№ 1). Одаренность его для меня очевидна. Как очевидно и презрение Игнатова к своим персонажам и их «прообразам». «Весной, когда ночами еще холодно, а днем под солнцем с плотоядным чавканьем разрываются толстые тополиные почки, каждый год, в один и тот же день, очень рано утром в детской песочнице, зажатой между двумя старыми пятиэтажками, происходит одно и то же: рыхлая, полная и на редкость неприятная женщина избивает мужчину. Он пьян, небрит и, кажется, плачет о чем-то своем. К женщине он абсолютно индифферентен. Лениво закрываясь от ударов, он воспринимает ее как явление природы, без эмоций…» Когда-то эта женщина — Муха — сумела окрутить этого мужчину — Стручка — и с тех пор кончилась его жизнь. Однажды он попытался вырваться из тенет — полюбил другую, но Муха своего не упустила. Прокисшая обыденность владеет Стручком весь год — кроме единственной колдовской ночи, когда малахольного мужика неведомая сила влечет под окна его гикнувшейся любви. Чара так же безнадежна, как повседневность. Властвующая Муха так же несчастна, как рабствующий и раз в году воспаряющий Стручок. Поняты люди? Еще бы: все мотивировки, хоть социальные, хоть бытовые, хоть физиологические прописаны с надлежащим тщанием. Сочувствует автор персонажам? Да как тут не посочувствовать — маются да тоскуют. Предполагает ли он, что судьбы Мухи и Стручка могли бы сложиться иначе? Допускает ли, что в их киселеобразном, пропахшем вчерашними щами и замоченными носками бытии есть хоть что-то живое? Верит ли он, что у Стручка действительно была любовь (а не только движение от Мухи)? По-моему, нет. Это и называется презрением. А оно не исключает ни стилевого блеска, ни снисходительной жалости к персонажам. Тут-то и вспоминаешь «Люду» Зайончковского — повесть о любви.
Вторая порция «Рассказов на ночь» Александра Кабакова смотрится не хуже первой, что появилась в сентябрьском «Знамени» за прошлый год и отозвалась едва ли не всеобщим одобрением. Теперь на новорусский лад перелагаются сказки о царевне-лягушке, неразменном пятаке и ковре-самолете. Возникают по краям историй и прошлогодние знакомцы, вроде Агасфера и строителя Вавилонской башни. Контуры целого, однако, пока отчетливее не стали — тем любопытнее будет прочесть полную книжную версию «Рассказов на ночь», что готовится «Вагриусом».
Фанатам Евгения Гришковца предложен рассказ «Спокойствие», а поклонникам много лет молчавшего Александра Еременко — подборка «Новые стихи». Продолжает журнал и публикации из наследия Бориса Рыжего (стихи сопровождены переводом предисловия Кейса Верхейла к русско-голландскому сборнику ушедшего поэта). Стоят внимания статьи Николая Работнова «На руинах тайн мироздания» (о положении дел в науке и паранауках), Натальи Ивановой «Литературная резервация: рубль за вход, два за выход» и дискуссия «Филология: кризис идей?».
Наряду с повестью Зайончковского, самым сильным литературным впечатлением января пока для меня стала «воспоминательная повесть» Инны Лиснянской «Отдельный». Речь в ней идет об Арсении Тарковском, к стихам которого я — в отличие от Лиснянской — вполне равнодушен. Может быть, именно потому так ощутимы трагизм героя и мудрая человечность рассказчицы.
25.01.2005.
Легитимизация мэтров
Подведены итоги литературного года
Академия русской современной словесности (АРСС) объявила о своих предпочтениях — новыми лауреатами премии имени Аполлона Григорьева стали Александр Кабаков (роман «Все поправимо» — М.: «Вагриус»), Анатолий Королев («Быть Босхом. Роман с биографией» — «Знамя», № 2) и Лев Лосев («Как я сказал. Шестая книга стихотворений» — СПб.: «Пушкинский фонд»). Жюри во главе с Леонидом Бахновым (Александр Архангельский, Андрей Зорин, Лазарь Лазарев, Михаил Эпштейн) работало со списком из 22 позиций, куда входили четырнадцать романов и повестей, два цикла рассказов, пять поэтических сборников (один из них существует пока в виде трех журнальных публикаций) и одна книга эссеистики. Премия вручается в восьмой раз, но эта некруглая дата имеет для АРСС особое значение: каждый год жюри выявлялось жребием, исполнившие судейскую миссию критики-эксперты из дальнейших жеребьевок исключались, вынесшая 25 января свой вердикт пятерка судей стала последней — теперь все члены АРСС прошли сквозь это прихотливое испытание. Как сложится дальнейшая судьба премии, пока не знает никто — финиш может оказаться промежуточным, а может и окончательным, но, в любом случае, символическая значимость решения жюри несколько выше, чем в прошлые годы.
Помня, что идеальных решений не бывает, должно признать: судьи сделали свое дело корректно, учитывая не только свои предпочтения, но и те «веяния», что ощутимы сейчас в литераторском сообществе. Все три лауреата — писатели достойные, а их премированные работы — никак не назовешь проходными или случайными. Выбор жюри должен обрадовать и многих (конечно, не всех) членов АРСС, и иных ценителей словесности. Не думаю, что он может вызвать резкое отторжение у кого-либо из здравомыслящих литераторов и читателей. Компромисс выстроен умно и достойно. Дальше начинаются неизбежные «но».
Романы Кабакова и Королева номинировались на премию «Букер — Открытая Россия», но в ее шорт-лист не вошли, хотя, судя по слухам, были к тому близки. Похоже, эта неудача способствовала их успеху на «аполлонгригорьевском» ристалище. Равно как неуспеху на этом поприще букеровских финалистов — как Алексея Слаповского, чей роман «Качество жизни» был на «григорьевку» выдвинут, так и Анатолия Курчаткина («Солнце сияло») и Олега Зайончковского («Сергеев и городок»), о которых члены АРСС словно забыли. Возможно, сочтя их «уже награжденными». Вообще «забывчивость» номинаторов в который раз усложняет работу жюри и ослабляет эффект выбора. В этот раз, кроме упомянутых работ Зайончковского и Курчаткина, за кадром остались книги стихов Владимира Салимона («Опрокинутое небо») и Александра Тимофеевского («Сто восьмистиший и наивный Гамлет»), повести Евгения Шкловского («Лапландия») и Александра Хургина («Сухой фонтан»), «Участок» Слаповского, рассказы Бориса Екимова, Бориса Иванова и Сергея Солоуха, заслуженно вошедшие в шорт-лист «казаковки»… Между тем, вручаемой за шедевр года «григорьевке», казалось бы, на роду написано пересекаться с премиями «жанровыми». Но нет. Члены АРСС предпочитают «компенсационные» выдвижения. Или игру «мы ищем таланты». Или лоббистские ходы. Не называю имен (писатели не должны страдать из-за медвежьего усердия своих доброхотов), но, по крайней мере, семь кандидатов не имели и тени шанса на победу. (Написав сперва «на мой взгляд», снимаю мнимую оговорку. В том-то и дело, что не только на «мой» — иные номинаторы сами не верят в успех своих протеже и решают при выдвижении совсем другие задачи.) Как не имели их и еще два соискателя — удостоенные ранее «аполлонгригорьевских» лавров Леонид Зорин (ныне номинировалась «Сансара») и Виктор Пелевин (со «Священной книгой оборотня»). Да, устав допускает повторное награждение, но есть ведь еще и здравый смысл, подсказывающий: на такой короткой дистанции, как восемь лет, вряд ли кто-то на такой шаг решится.
Таким образом, жюри было вынуждено искать фаворитов в резко зауженном кругу. И тут свою роль сыграли и литературные судьбы лидеров, и место премированных опусов в контексте творчества их создателей. Все трое — писатели зрелые, уважаемые, но, так сказать, «проблемные». Печатаются, похвалы (и хулы) слышат, в обоймы входят… Мэтры, бесспорно, мэтры — но словно бы не до конца. Так с Кабаковым, что сложно выруливал из амплуа поставщика «крутых, но интеллигентных» боевиков. Так с Королевым, долго старавшимся соединить интеллектуализм альбомно-энциклопедического толка с махровой попсой. Они, наконец, прорвались к своим заветным книгам. «Быть Босхом» — лучшая работа Королева, хотя мне ее «биографическая» составляющая (история армейских мытарств автора) кажется куда более яркой, чем вычурные фантазии на темы старинного художника-визионера. «Все поправимо» — полноценный роман (не без небрежностей в финальной части, где вымысел и философствования теснят точное и умное бытописание), закономерность успеха которого Кабаков подтвердил следующей работой — «Рассказами на ночь». Их первая порция тоже номинировалась на «григорьевку»; жюри предпочло роман, разумно полагая цикл «новорусских сказок» вещью пока не законченной. Но не учитывать этот цикл вовсе судьи, конечно, не могли.
Несколько иначе обстоит дело с Лосевым. Он-то большим поэтом стал с первых стихов (середина 1970-х), хотя сам, кажется, в это не сразу поверил. Его сострадательная ирония, его включенность в большую и не слишком уютную поэтическую традицию, его умение извлекать гармонию из хаоса, его колючая нежность, его комплекс «последнего поэта» (с отчетливым ударением на существительном, а не на прилагательном!) год за годом вершили настоящее чудо. И, конечно, русская поэзия рубежа тысячелетий без Лосева непредставима. Он давным-давно выше любых премий (наверно, какие-то и получал). И если мне кажется, что в пятой (Sisyphus redus, 2000) и ныне премированной шестой книгах сказываются усталость и инерционность, а ударение в «боратынской» формуле печально смещается на прилагательное, то, во-первых, я лишь обрадуюсь, коли буду оспорен, а, во-вторых, обаяние (человеческая красота и рыцарская верность языкотворству) и такого Лосева сомнению никак не подлежит.
Да, выбор жюри восьмой «григорьевки» подсвечен контекстом. Кабаков и Королев премированы и за то, что превзошли себя. Лосев — и за то, что стихи из «Воздушного десанта», «Тайного советника», «Новых сведений о Карле и Кларе», «Послесловия» растворились в воздухе русской словесности, от чего всем ее детям, пасынкам и домочадцам стало легче дышать. Но «и за» не означает «только». «Все поправимо», «Быть Босхом» и «Как я сказал» — книги живые, страстные и — в лучшем смысле слова — сегодняшние. Вдумчиво их читая, можно понять, что такое русское слово и русская мысль в середине первого десятилетия XXI века. Кто из трех лауреатов станет «первым среди равных», жюри сообщит на Масленицу. Рассчитывать шансы совершенно не хочется — оскорбительной для судей, АРСС и литературы ошибки в любом случае не будет. При всех «но».
Высоко оценивая решение жюри, искренне поздравляя трех лауреатов и признавая достоинства нескольких иных соискателей (как «реальных», так и «потенциальных»), хочу, однако, злоупотребить служебным положением. То есть сделать гласным имя моего кандидата. Как в минувшем декабре (когда шло выдвижение) считал, так и сегодня уверен: премию Аполлона Григорьева должна была получить Майя Кучерская за «Современный патерик». С кем в компании? Не знаю. Тем более, что сегодняшний результат мне во многом импонирует. Огорчен ли я «неудачей» Кучерской? Нет. Потому что «Современный патерик» и без премии остается чудесной книгой — доброй, крепящей дух, веселой, удивительно красивой и в деталях, и в выверенном целом. Не знаю, ждут ли в будущем Кучерскую какие-нибудь премию — знаю, что не я один жду ее новых работ. Уверен, что дождемся. И порадуемся.
27.01.2005.
Четко организованное безрыбье
Определились соискатели награды за «повесть года»
Борьбу за премию имени Ивана Петровича Белкина (учреждена издательством «Эксмо» и журналом «Знамя»; вручается в четвертый раз) продолжат пять (как положено) авторов повестей. Или почти повестей. Или как бы повестей. Это Марина Палей («Хутор» — «Новый мир», № 9), Владислав Отрошенко («Дело об инженерском городе» — «Знамя», № 12), Игорь Савельев («Бледный город» — «Новый мир», № 12), господин, с изыском метящий свои творенья подписью Фигль-мигль («Кража молитвенного коврика» — «Звезда», № 6) и Олег Хафизов («Полет “России”» — «Новый мир», № 10). Такое решение приняли Андрей Битов (председатель жюри), Марина Вишневецкая, Ольга Трунова, Николай Александров и Тимур Кибиров.
Решение, деликатно выражаясь, странное. Вспоминая обильную курьезами и огрехами историю наших литературных премий последних лет (началась она в 1992 году — пришествием Букера в Россию), не могу подобрать аналога для новейшего «белкинского» шорт-листа. (Понятно, что речь идет о премиях осмысленных, а не о «Национальном бестселлере» или «Ясной поляне».) Не то, чтобы в длинном соискательском списке шедевр на шедевре сидел и шедевром погонял, но были там очень достойные работы: «Лапландия» Евгения Шкловского, «Сухой фонтан» Александра Хургина, «Лучшая роль второго плана» Елены Холмогоровой, при некоторых оговорках — «Там, на реках Вавилонских» Дениса Гуцко… Все они не выдержали конкуренции. Спрашивается: с кем (чем)? Никаких «открытий чудных» жюри не свершило — все привеченные им тексты были опубликованы в наших «главных» журналах, то есть были известны как пытливым читателям, так и обозревателям литературного процесса (включая самых ленивых). Что ж, жизнь нам облегчили — нет нужды изыскивать раритеты и сходу осваивать упущенные дива. Лица все знакомые.
Пристойный рассказ (никак не повесть) Отрошенко, умело играющего на поле исторической фантасмагории и привычно инкрустирующего колоритными донскими деталями аккуратную словесную вязь. Манерная истеричность (истерическая манерность) Палей, выплескивающей очередные жалобы уязвленного сердца и не замечающей (не желающей замечать), как один истово постулируемый идеологический тезис приходит в противоречие с другим — не менее экстатичным и не менее головным. Какая тут повесть? Гремучая смесь банального русофобского трактата, вялого очерка (куда девался некогда покорявший нас дар «видения», являемый чуть не в каждой детали старых повестей и рассказов Палей?) и надрывной исповеди. До таких ли тут мелочей, как сюжет или характеры?