Следующий день начался как обычно: будильник в семь, быстрый душ, кружка чая на ходу. В зеркале отражалось бледное лицо с тёмными кругами под глазами — бессонная ночь давала о себе знать. Я заставила себя съесть йогурт, запила витаминами и отправилась на работу.

В больнице царила привычная суета. Приём шёл своим чередом: простуды, прививки, плановые осмотры. Я старалась сосредоточиться на пациентах, отгоняя мысли о предстоящем походе в ЗАГС и возможной встрече с Сашей.

К обеду позвонила Катя:

— Ника, как дела? Не передумала насчёт ЗАГСа?

— Нет, поеду после работы, — ответила я, делая пометки в карте пациента.

— Хочешь, составлю компанию?

— Спасибо, Кать, но я справлюсь.

— Ладно, но, если что — сразу звони!

После приёма я переоделась, собрала документы и вышла из больницы. У входа, прислонившись к стене, стоял Саша. В тёмном пальто, с пятидневной щетиной, он выглядел уставшим и каким-то потерянным. Увидев меня, он выпрямился и сделал шаг навстречу.

— Ника, подожди. Нам нужно поговорить.

— Мы уже говорили, — я попыталась обойти его, но он загородил дорогу.

— Пожалуйста. Полчаса. Дай мне полчаса, просто выслушай.

Я замерла, изучая его лицо. Привычная самоуверенность исчезла, остались только усталость и что-то похожее на раскаяние.

— Полчаса, — согласилась я. — И ни минутой больше.

Мы зашли в ближайшее кафе — маленькое, уютное, с запахом кофе и корицы. Сели у окна, заказали кофе.

— Ну? — я скрестила руки на груди, глядя на него выжидающе.

Он долго молчал, крутя в руках чашку.

— Сегодня ездил устраиваться в частную клинику, — наконец начал он. — «МедЭлит» на Арбате. Меня приняли. Зарплата хорошая, условия тоже.

— Поздравляю, — холодно ответила я. — Но вряд ли ты ждал меня у больницы, чтобы рассказать о новой работе.

Он поднял взгляд, и я впервые увидела в его глазах что-то похожее на боль.

— Я расстался с Мариной.

Слова повисли в воздухе. Я ждала, что почувствую злорадство или удовлетворение, но внутри была только пустота.

— Почему? — спросила я, скорее из вежливости, чем из интереса.

Саша горько усмехнулся.

— После того как отец меня выгнал… Я два дня пил. Заперся дома и пил. Марина пыталась утешать, говорила, что всё наладится. А потом, я протрезвел и посмотрел на неё. И увидел… — он замолчал, подбирая слова. — Увидел женщину, которая три года обманывала мужа. Которая разрушила две семьи. И понял, что я такой же. Что мы оба с ней — предатели.

Я молчала, не зная, что сказать. Саша продолжил, глядя в окно:

— Отец был прав. Он сказал, что я трус, что недостоин носить его фамилию. Что ты была лучшим, что со мной случалось, а я это разрушил. И знаешь что? Он был прав.

— Саша, — начала я, но он поднял руку, прерывая.

— Дай договорить. Ника, я был мерзавцем. Те слова, что я тебе наговорил… Про робота в белом халате, про то, что ты была ширмой… Это была ложь. Я пытался оправдать себя, переложить вину.

Он наклонился вперёд, его глаза умоляли о понимании.

— Я прошу прощения, Ника. За всё. За измену, за ложь, за те ужасные слова. Я знаю, что не заслуживаю прощения, но…

— Но что? — я прервала его, чувствуя, как внутри поднимается гнев. — Думаешь, можешь извиниться, и всё вернётся как было?

— Нет, — он покачал головой. — Я знаю, что так просто не бывает. Но я хочу попытаться. Хочу вернуть твоё доверие, твою любовь.

Я рассмеялась — коротко, горько.

— Мою любовь? Саша, ты убил её, когда привёл другую женщину в нашу постель. Когда два года лгал мне в лицо.

— Я знаю, — он опустил голову. — Но дай мне шанс всё исправить.

— Как? — я наклонилась к нему. — Как ты собираешься исправить два года лжи? Вернуть время? Стереть память?

— Я не дам развод в ЗАГСе, — сказал он тихо. — Если подашь в суд, нам дадут три месяца на примирение. За эти три месяца я докажу, что изменился. Что понял свои ошибки.

Я откинулась на спинку стула, изучая его лицо. Он выглядел искренним, но разве я могла ему верить?

— Почему я должна давать тебе этот шанс?

— Потому что мы были счастливы, — он потянулся через стол, но я отдёрнула руку. — Были моменты, когда мы были по-настоящему счастливы. Разве нет?

Воспоминания нахлынули против воли: наши прогулки по вечерней Москве, совместные дежурства, когда он приносил мне кофе в три часа ночи, его смех, когда я рассказывала забавные истории о пациентах. Да, были счастливые моменты. Но они меркли на фоне предательства.

— Были, — согласилась я. — Но ты всё разрушил.

— Дай мне шанс построить заново. Пожалуйста, Ника.

Я посмотрела на часы. Двадцать пять минут прошло.

— Время вышло, — я встала, накидывая пальто.

Саша тоже поднялся.

— Ника, — начал он, не давая мне шанса уйти. — Я знаю, ты не веришь мне, но я не отпущу тебя, пока не скажу всё, что хотел.

Я скрестила руки, прислонившись к стене.

— Говори быстро, Саша.

Он кивнул, словно ожидал моего тона, и сделал шаг ближе, но не слишком, уважая моё пространство.

— Ты права, я разрушил всё, что у нас было. Но я не прошу просто так вернуться. Я хочу доказать, что могу быть лучше. Не для тебя — для себя. Чтобы стать человеком, которого ты когда-то любила.

Я прищурилась, изучая его. Он говорил спокойно, каждое слово звучало взвешенно, как будто он репетировал их целую ночь и день.

— Красиво говоришь, — ответила я, не скрывая сарказма. — Но слова ничего не значат, Саша. Ты два года играл в идеального мужа, пока спал с другой. Почему я должна верить, что теперь ты вдруг стал честным?

Он не отвёл взгляд, хотя я видела, как мои слова его задели.

— Потому что я потерял всё, Ника. Отца, семью, тебя. И я не хочу потерять ещё и себя.

Я молчала, переваривая его слова.

— И что ты хочешь от меня? — спросила я, выпрямляясь. — Чтобы я похлопала в ладоши и сказала: «Молодец, Саша, ты быстро всё осознал, и я тебя прощаю и верю тебе»?

— Нет, — он покачал головой. — Я хочу, чтобы ты знала: я не жду от тебя ничего прямо сейчас. Но я не исчезну. Я буду рядом, пока ты не увидишь, что я серьёзно. Можешь подавать на развод, можешь меня ненавидеть, но я не сдамся.

Я почувствовала, как внутри закипает раздражение. Не потому, что он был настойчив, а потому, что его слова цепляли что-то внутри. Я ненавидела себя за это.

— Ты не сдашься? — переспросила я, шагнув к нему. — А что, если я скажу, что мне не нужен твой героизм? Что я не хочу видеть тебя ни рядом, ни где-либо ещё? Я устала, Саша. Устала быть той, кто всегда должен кого-то спасать или прощать.

Он выдержал мой взгляд, не отступая.

— Тогда я буду уважать твой выбор. Но я всё равно буду меняться. Не ради того, чтобы вернуть тебя, а ради того, чтобы не быть тем, кем я был. Хотя… — он слегка улыбнулся, и в этой улыбке мелькнула тень прежнего Саши, того, кто умел разрядить обстановку. — Я всё ещё надеюсь, что ты однажды посмотришь на меня и не захочешь отвести взгляд.

Я фыркнула, но уголки губ предательски дрогнули.

— Ты всегда был хорош в речах, — сказала я, отворачиваясь. — Но это не кино, Саша.

— Ты поедешь в ЗАГС? — спросил он.

— Да.

— Я не подпишу заявление Ника.

Я остановилась у выхода, обернулась.

— Тогда увидимся в суде, Саша. И никакие три месяца ничего не изменят. То, что разбито, не склеить.

— Ника, подожди! — он догнал меня на улице. — Я буду бороться за тебя. За нас.

— Борись, — пожала плечами я. — Но я уже приняла решение.

Я села в такси, оставив его стоять на морозе. Рука привычно легла на живот. Если бы он знал о ребёнке, изменило бы это что-то? Или сделало бы только хуже?

Перед дверями ЗАГСа я замерла, не веря глазам. На двери висело объявление: «Уважаемые граждане! В связи с аварийными работами учреждение временно не работает. Приносим извинения за неудобства». Мелким шрифтом указывалось, что приём возобновится через неделю.

— Ну конечно, — пробормотала я, чувствуя, как раздражение смешивается с усталостью. — Когда ещё, если не сегодня.

Я побрела к стоянке такси. Снег падал крупными хлопьями, оседая на пальто и волосах. Поймав такси, я назвала адрес дома и откинулась на сиденье. Разговор с Сашей, его внезапное раскаяние, закрытый ЗАГС — всё это казалось извращённой игрой судьбы.

В такси, глядя на заснеженные улицы, я пыталась разобраться в мыслях. Его слова звучали искренне, но я знала, как легко он умел манипулировать. Два года лжи не вычеркнуть получасовой исповедью. И всё же его взгляд — усталый, но решительный — не давал покоя. Он не собирался сдаваться. Но и я не собиралась отступать.