Итак, ночью Элота плакала в люльке, а днем ее но­сила на спине шестилетняя сестренка Агар. На малень­кую няньку, еще совсем слабенькую, нельзя было смот­реть без жалости, она бродила со своей ношей повсюду и только иногда, чтобы немного поиграть с подружками, клала малышку прямо на землю где-нибудь в уголке. Мать тем временем научилась чинить обувь и стала за­менять своего гуляку-мужа. Через несколько лет ей уда­лось скопить немного денег, и она начала гнать чичу. Дело давало прибыль, хотя супруг выпивал по-прежнему. Но она была женщиной очень терпеливой и работящей и вскоре стала лучшей чичерой селения.

А отец Элоты окончательно потерял человеческий облик, теперь он зарабатывал тем, что устанавливал ре­корды, по обжорству и выпивке. Так, он съел на пари полную тарелку мелкого красного перца (блюдо, которое можно сравнить разве что с горшком раскаленных уг­лей), оставив своих противников с разинутыми от удивления ртами. В другой раз, не отрываясь, выпил трех­литровый кувшин чичи, а однажды проглотил несколько стаканов смеси из спирта, чичи и пива. Никто даже не пытался оспаривать подобные рекорды. Однако они очень тревожили жену чемпиона, она ночи не спала, обдумывая, как бы отвадить его от пьянства. Она посоветова­лась с соседками и опытными людьми, и кто-то оказал ей, что мужа можно вылечить яйцом совы. Яйцо птицы, размешанное в кружке чичи, как ее заверили, — самое сильное средство, исцеляющее любого алкоголика. Вы­пив это снадобье, он навсегда отвернется от спирт­ного, как от смертельного яда. Но, увы, найти яйцо совы было невозможно. Долго, но безуспешно пыталась бедная женщина раздобыть его, но никто, даже лесорубы асьенды, не могли ей помочь. Днями и ночами мечтала она о спасительном яйце, но так и не нашла его.

Детство Элоты, как справедливо говорили в селении, не было интересным, оно прошло среди кувшинов чичи, под пьяные крики отца.

Как и у всех чоло, у ее родителей был маленький до­мик, дверь которого вела прямо на улицу. За доми­ком находился небольшой двор с колодцем и кухней, где не только готовили пищу и откармливали кроликов, но главным образом гнали чичу. Комнату нельзя было на­звать большой, однако она вмещала всю семью; спали на одной скамье, которая стояла в углу, а остальное поме­щение занимали громадные кувшины с чичей. Скамья была накрыта той же дерюгой, которой когда-то укры­вали Элоту. Кроме того, в комнате был маленький стол, на нем в ожидании посетителей отдыхали кувшины и стаканы.

Агар и Элота понемногу помогали матери, иногда охотно, иногда через силу, со слезами. Элоту всегда вос­хищало рвение, с которым трудилась мать. Девочка ви­дела, как она работает от зари до зари не покладая рук, не зная усталости, и хотела быть такой же, как мать. Отца она не любила. Постоянно пьяный, он был груб, бил дочерей и безответную жену. «Я не люблю пьяниц, а когда вырасту, буду их ненавидеть», — говорила ма­ленькая Элота.

В школу она не ходила, так что читать и писать на­училась с трудом, но к двенадцати годам уже знала все секреты, которыми владела мать — лучшая чичера селения. Агар не только не отставала от нее, но была еще искуснее. Со временем сестры научились готовить не хуже матери и работали прилежно, поэтому матери почти не­чего было делать. Она только присматривала, чтобы все было в порядке, и следила за выручкой. Девочки были счастливы, что мать может немного отдохнуть, и стара­лись изо всех сил. Правда, иной раз они дрались, забы­вая о разнице лет, но ссоры длились недолго; сестры мирились, едва успевали зажить царапины. Как раз в это время на пути молоденькой Агар легла тень соблаз­нителя, который, желая во что бы то ни стало добиться своего, не остановился перед кражей. Тогда-то Элота и увидела впервые серьги Капелланши. После смерти се­стры, пролив горькие слезы, она стала работать еще больше, чтобы отсутствие Агар не сказалось на хозяй­стве. Но, к удивлению девочки, мысли ее то и дело об­ращались к серьгам. «Когда я вырасту, они будут мо­ими», — говорила она себе. Родители хотели вернуть серьги, но Элота воспротивилась, и ей удалось отгово­рить их от этого шага. Затем она одержала еще одну по­беду.

Девушка очень страдала от постоянных скандалов отца, и ей было жаль матери, которая все еще старалась разыскать яйцо совы, поэтому она решила, что будет сама бороться с пьяницей. Она приготовила настой из табака и спрятала его в укромном месте. Когда отец на­пивался до потери сознания, Элота подливала ему в чичу добрую порцию этого настоя. Он действовал без­отказно. Непобедимый чемпион по выпивке замертво ва­лился с ног. Тогда дочь до утра запирала его в клетушку, которая служила родителям спальней. Там он проводил всю ночь. К рассвету он чувствовал себя отвратительно, а дочь давала ему новую порцию настоя. Бедняга не знал, чему приписать столь ужасные последствия, ведь он думал, что пьет чистую чичу. Но дочь помогла ему понять, в чем дело, она считала, что он не знает меры. Вскоре он убедился, что она совершенно права. Стоило ему выпить чуть-чуть побольше, как начиналась страш­ная рвота, а наутро после ночи пыток приходилось вы­слушивать проповеди дочери. Кончилось тем, что он боялся осушить лишнюю кружку. «Мне очень вредно много пить», — убежденно заявлял он, и мать оставила свою мечту об яйце совы.

Детство Элоты умерло вместе со смертью старшей сестры, утонув в луже ее крови. Когда девочка тайком от родителей побежала к месту преступления и увидела бледное лицо любимой сестры, она сказала себе: «Теперь я должна работать за двоих». В то же время в сердце ее зародилась страстная ненависть ко всем мужчинам. Мужчина убил сестру! Но к ненависти Элоты примеши­вался страх. Мужчина может убить и ее. Когда Элота вышла из ворот детства, ее ненависть и страх были та­кими же сильными, как она сама. Если мать болела, она никогда не оставалась в чичерии наедине с мужчинами, уж лучше снять акхаллантху и запереть дверь. Проходя по улице, она не глядела на них. На приветствия моло­дых людей отвечала, не поднимая глаз. Некоторые считали, что она помешалась, другие — что она гор­дячка.

Однажды, когда она шла к воскресной мессе, какой-то юноша, приехавший в селение на каникулы, преградил ей дорогу. Он не пускал ее, несмотря на мольбы и про­клятия девушки. Схватив Элоту за руки, нахал пытался поцеловать ее. У нее от негодования выступили слезы. Молодой человек смутился и, пробормотав извинения, убежал. Элота вернулась домой встревоженная, а ночью увидела во сне красивое лицо студента. На другой день какое-то необычное волнение овладело ею в церкви: во время молитвы она заметила, что святой Себастьян чем-то похож на ее незнакомца. Странно, но назойливый юноша уже не казался ей таким противным. Напрасно она шептала молитвы. Они не помогли. Несколько дней Элота мечтала увидеть студента, она ходила по той улице, где встретила его, но он не появлялся. И вдруг сердце ее тревожно забилось: он шел ей навстречу, од­нако, поравнявшись, смущенно уступил ей дорогу. Больше она не встречала его: он уехал в город. Ей так хотелось, чтобы он возвратился, чтобы они опять встре­тились и он, как тогда, загородил ей дорогу и схватил своими неловкими, сильными руками. Он, конечно, сов­сем не похож на других мужчин и, наверное, никогда не пьет чичу. Она долго думала о нем, на душе становилось теплее. В мечтах она уже видела себя его женой, обни­мала сына, его сына.

Через год молодой человек вернулся в селение, но, встретив Элоту, даже не взглянул на нее. Девушка стра­дала, но время шло, а с ним приходит забвение...

Потом в жизни Элоты наступила прекрасная пора: чича поспела, надо подмести комнату, вымыть кружки, вывесить акхаллантху и пошире открыть двери.

  Священник, не забывший предписаний христианской морали

- Татай ячан!.. — воскликнул дон Энкарно, повернувшись на стуле, и ударил ладонью по столу.

Наконец среди черных туч, сгустившихся над его го­ловой, блеснул луч света. Мысли дона Энкарно проясни­лись. И как он до этого не додумался раньше? Больше часа ломал себе голову, и хоть бы одна мыслишка. Тем­нота в комнате, темнота в голове: думай не думай, ничего не выходит. Но вот оно пришло — единственно правиль­ное решение, и, кажется, даже в комнате посветлело. Дон Энкарно снова выругался и снова стукнул ладонью по столу. Да, правильно. Так и надо сделать. Времени те­рять нельзя. Он был достаточно опытен в подобных делах и твердо знал: быстрота — половина успеха.

На супружеском ложе похрапывала жена. Нужно ей сказать. Она поймет, что другого выхода нет. Решение приобретало конкретную форму. Вместо того чтобы раз­деваться, дон Энкарно закурил сигарету. Блестящая мысль, осенившая его, и огонек сигареты, казалось, вспыхнули вместе. На мгновение перед взором дона Эн­карно всплыла прегадкая физиономия. Дон Энкарно с наслаждением смял бы ее в кулаке и выбросил, как ненужную бумажку, но нельзя было отмахиваться от вы­годы, которую сулила эта пакостная рожа. Неприятно, но что поделаешь. Здесь не до щепетильности, придется о ней забыть на время, надо быть дураком, чтоб отка­заться от таких денег. Да в конце концов, не в первый раз... Противно, конечно. Дон Энкарно даже топнул. В самом деле, больше часа ломал себе голову, когда все так просто. Жене придется немного похитрить и поломаться... Если бы не упрямство этого тупого индейца... Дон Эн­карно с раздражением ударил ногой по перекладине стола так, что она треснула. С шумным вздохом, от которого “по комнате пробежал ветерок, проснулась Элота.

 -Все думаешь об этом мошеннике? — спросила она, увидев, что муж сидит за столом.

Она понимала, что он не заснет, пока не сообразит, как заполучить деньги.

- Хесукристай ячан!.. — крикнул дон Энкарно. — Я заберу у него все до последнего сентаво!..

И он в нескольких словах рассказал жене о своем плане. Донья Элота ко всему привыкла, но каждый раз, когда убеждалась, что деньги для ее супруга дороже че­сти, выходила из себя. Однако она умела сдерживаться и всегда делала то, что он требовал.

— Значит, в воскресенье будем принимать гостей, — заключила она.

Наступило воскресенье. Чтобы достойно встретить приглашенных, донья Элота встала чуть свет. Она помо­лилась, но раздражение против мужа не проходило. Вайра еще крепко спала, но хозяйка грубо сдернула с нее одеяло.

- Имилья[45]![45] Вот лентяйка! — закричала она над ухом девочки. — Валяешься до сих пор! Что, овчина к заду приросла?..

Вайра быстро вскочила с бараньих шкур, служивших ей постелью, и схватилась за метлу. Хозяйка тем време­нем задала корм свиньям и насыпала зерна для птицы.

Лучи утреннего солнца еще не коснулись крыши дома, а донья Элота уже успела разделать тушу освежеван­ного с вечера барана, выпотрошить кроликов и ощипать цыплят. Потом она с необыкновенным проворством на­дела новую черную накидку и выскочила на улицу,

Мгновение спустя открылась дверь опочивальни свя­щенника, и падресито с заспанным лицом, на ходу засте­гивая сутану, отправился в церковь к утренней мессе.

Оставшись одна, Вайра подошла к корзинке, в кото­рую хозяйка сложила куски баранины, и села. На глазах у девочки выступили слезы. Вчера она тоже плакала. За­кололи вожака ее отары, которого она так любила. Как быстро он бегал! А теперь его стройные ноги с копытцами валялись в углу, с них еще не сняли шкуру. Он родился у нее на глазах, и первые дни она на руках относила его на пастбище. Потом он вырос и стал вожаком отары. У него были самые крутые рога, каких Вайра никогда прежде не видела. Она любила его больше всех, больше овец и людей. Когда теперешний ее хозяин угонял скот со двора матери, последнее, что услышала Вайра, было призывное блеяние вожака, звавшего ее и Умана на помощь. И вот все, что от него осталось: куски мяса, ко­торые скоро сварят в чугуне. Мысли Вайры вернулись в далекое прошлое, в родную хижину, в горы, к тем го­дам, когда она была не служанкой, а маленькой хозяйкой. К тем временам, когда можно было бегать, кричать и смеяться, когда она не знала ни сварливой доньи Элоты, ни грозного дона Энкарно, ни падресито, который совсем замучил ее своим катехизисом. Катехизис Вайра не по­нимала, для нее он был темнее сутаны священника. «Верно, я еретичка, — думала Вайра. — Падресито гово­рил мне, что всякий, кто плохо подумал о священнике, пойдет в ад. Мне надо покаяться...» — И, позабыв о ба­ране, она с головой погрузилась в обычные утренние хлопоты.

Донья Элота вернулась так же быстро, как ушла. Казалось, не успела она добежать до церкви, как сейчас же бросилась обратно. Увидев, что Вайра ничего не сде­лала, хозяйка разозлилась:

- Чем ты тут занималась столько времени?.. — за­кричала она. — Хамелеонша проклятая!.. Наверно, чеса­лась, грязная индианка!..

Донья Элота сшибла Вайру с ног, вцепилась ей в во­лосы и несколько раз ударила лицом об пол. Даже Вайра никогда не видела свою хозяйку в таком гневе. Но, несмотря на боль, девочка не пролила ни слезинки. Это разъярило донью Элоту еще больше. Она схватила длинную палку и принялась бить Вайру. Потом, отшвыр­нув палку, завопила еще громче:

- У-у! Дубленая шкура!.. Бесстыдные твои глаза! Иди разводи огонь!

К десяти часам, по мнению доньи Элоты, все было готово к приему гостей. Ах, нет! На подносе, где стояла статуя святой девственницы Гвадалупе, она заметила пятно. Отчистив поднос, донья Элота зажгла свечу перед девой. Ну, теперь вроде все. Облегченно вздохнув, она причесалась, надела лучшую шелковую юбку и знамени­тые серьги. Вскоре появился дон Энкарно в сопровожде­нии сеньора коррехидора и его семейства. Донья Элота встретила гостей на пороге чичерии. Она рассыпалась в любезностях перед коррехидором, обняла его жену и перецеловала детей.

Коррехидор развалился в кресле у круглого столика, на котором красовалась массивная ваза с цветами. Но солнце светило ему в глаза, и он переместился в другое кресло, напротив портрета дона Энкарно. Все, кроме доньи Элоты, хлопотавшей по хозяйству, расселись во­круг почетного гостя, и вскоре за столом, как и полагает­ся, завязался разговор. Сеньор коррехидор любил погово­рить, и дон Энкарно, не отличавшийся, как известно, красноречием, изо всех сил старался поддержать беседу, безбожно путая кечуа с испанским. Супруга коррехидора, подобно всем женщинам, болтала без умолку; что же касается детей, то, хотя их было всего двое, они с успе­хом заменяли целую птичью стаю. В комнате стоял нестройный шум, напоминавший звуки оркестра, когда музыканты настраивают инструменты. Вскоре перед гостями предстал падресито во всем великолепии про­винциального священника. Его любезный тон, правильно построенные фразы и сдержанные жесты придавали об­щему разговору светский характер. Как только беседа стала менее оживленной, а паузы удлинились, появи­лась донья Элота с подносом, уставленным рюмками с различными напитками и даже с коктейлями. До того, как священник отслужил первую мессу, в этом доме не пили ничего, кроме прославленной чичи, но положение обязывает!..