Организация «Накам» (в переводе с иврита – «месть», «Нокмим» – мстители) родилась в дни празднования Песаха, за пасхальным столом. «Это вышло само собой, – вспоминал Ицхак Авидов. – Мы сидели со стаканами, и вылетела эта идея, и вдруг она была уже не в воздухе, а на столе. Мы увидели, что эта идея объединяет нас всех. Все хотели отомстить».

Повторяя, как положено в Песах, известные им с детства рассказы об Исходе из Египта, где евреи больше двух веков были в рабстве, и о том, как Бог, чтобы освободить богоизбранный народ, послал на египтян десять казней, Аба и его друзья не могли не думать о божественном возмездии за Холокост. Ведь он превзошел все самое страшное, что случалось с их народом за всю его долгую историю. Не могли поверить в то, что убийство миллионов останется безнаказанным.

Возможно, кому-то на ум пришел 94 псалом Давида. «Бог мести». Бог мести, Господь, Бог мести, явись! Поднимись, Судья земли, воздай по заслугам высокомерным! Доколе нечестивым, Господи, доколе нечестивым ликовать? Он воздал им за беззаконие их и за злодейство их истребил их, истребил их Господь Бог наш».

И еще одна цитата, из другого, выдуманного псалма, а точнее, из романа «Псалом» Фридриха Горенштейна: «Ненависть как постоянное чувство слишком иссушает душу, но постоянная ненависть к немцу, к немецкому отныне должна была стать национальной чертой господнего народа, в предостережение иным историческим врагам, менее умелым».

Спокойно ждать, пока высшая сила вновь покажет пример ветхозаветной мести («Он отмстит за кровь рабов Своих и воздаст мщение врагам Своим») и покарает немецкий народ, они не желали и решили взять на себя эту миссию. «Не было никаких сомнений, что мы делаем то, что сделал бы сам Бог, если бы Он был», – говорил один из участников той встречи.

«Человек тогда берется вершить правосудие, когда он теряет веру, – полагает философ Сергей Пилецкий. – В своей жажде мести он больше не нуждается в авторитетах, он сам себе “высший судия” и, совершая акт мести, он сам себя чувствует и ангелом, и Богом в свой звездный час».

Что же касается Ковнера, то присущее ему мессианское начало вполне могло привести его к мысли, что он является орудием божественного возмездия. В той же степени, в какой до того взял для себя роль пророка, в своем манифесте предупредившего узников Вильнюсского гетто о приближении Катастрофы, а позже выведшего молодежь в партизанские леса. И, наконец, указавшего выжившим путь в Землю Израиля. Прежде чем направиться туда, следовало наказать виновников страшного бедствия, случившегося с его народом.

На пасхальном седере в Бухаресте всех его участников томило смутное нетерпение и ожидание чего-то такого, что даст им возможность жить. Что даст силы преодолеть чувство вины за то, что выжили. Все они были так молоды, но невозможно было после пережитого просто вернуться к повседневной жизни, не отомстив за содеянное с ними.

Ковнер предложил немыслимое – покарать столько же немцев, сколько погибло евреев. Сколько именно, им еще не было известно, – цифра 6 миллионов появилась позже. «Немецкий народ сам изгнал понятие личной вины, – сказал он. – Насколько я понимаю, невиновных немцев не существует». Его поддержали – рука каждого немца обагрена еврейской кровью, и потому каждый немец заслуживает смерти.

Планы возмездия строились совершенно безумные. Кто-то из присутствующих (неизвестно, кто именно) внес конкретное предложение – отравить питьевую воду в крупных городах Германии. Поначалу думали о Берлине, Гамбурге, Веймаре, Нюрнберге и Мюнхене, в конце концов остановились на двух последних. Запланировали внедрить своих людей на городские водопроводные станции – с тем, чтобы в один и тот же день совершить задуманное.

Представление о коллективной ответственности происходит из иудаизма, и вместе с идеей Воздаяния за злые дела перешло в христианство. Народ должен искоренить зло из своей среды, а если не делает этого – на нем лежит вина за нарушение Закона, и он подвергается наказанию.

Понятно, любые разговоры о коллективной вине того или иного народа противоречат современной морали. Вина может быть только индивидуальной, как и ответственность, по крайней мере, юридическая. Другое дело – вина политическая. Вина, но не ответственность. Ханна Арендт настаивала на разделении коллективной вины и коллективной ответственности. Возмездие, если оно коллективное, справедливым быть не может, – писал переживший Аушвиц Примо Леви в книге «Канувшие и спасенные». В смысле уголовного права виновны те, кто реально совершал преступления, ни один человек не может быть наказан за преступления, которых он не совершал.

Но на правый суд никто не рассчитывал. «Я понял, что мы никогда не добьемся справедливого суда от мира, – говорил Аба, – и что ни один суд не сделает ничего, чтобы показать народам мира, что еврейская кровь не может быть пролита без возмездия». До Нюрнбергского процесса оставался почти год. Да и на нем, и на последовавших за ним судах над двумя сотнями представителей нацистской элиты, конкретно за Холокост никто не будет наказан.

«Возмездие преследует каждого, но мало кого догоняет», – еще в позапрошлом веке замечено австрийской писательницей Марией фон Эбнер-Эшенбах.

Что же касается вины, то ее несут все граждане, участвовавшие в создании преступного государства и его существовании, вину за преступления, совершаемые от их имени. Гитлер пользовался поддержкой большей части народа – до определенного момента, во всяком случае.

Тем не менее, мало кто хотел это признавать. «Я еще не видел ни одного нациста, если не считать нескольких почти трогательно жалких марионеток – негодяев старой закалки, – писал Теодор Адорно в 1949 году Томасу Манну. – Они вытесняют из сознания свою причастность к нацизму». Между тем летом 1945 года в руки американской армии в Берлине попала картотека членов НСДАП, насчитывавшая 10,7 (!) миллионов нацистов.

«Механизм уничтожения евреев представлял собой замечательный срез населения Германии, в нем были представлены все профессии и все слои общества», – констатировал немецкий историк Рауль Хильберг.

Готовность немцев убивать своих сограждан была связана, конечно, и с «промыванием мозгов», свою роль в котором сыграли и школы с университетами, и другие институты. Церковь не стала исключением. «10 ноября, в день рождения Лютера, горят синагоги Германии!» – так в 1938 году приветствовал «Хрустальную ночь» протестантский епископ Мартин Сасс, сразу после нее распространивший собрание антисемитских отрывков из произведений Лютера.

И, тем не менее, одной идеологической обработкой 60-миллионной нации не объяснить равнодушие германского общества, спокойно взиравшего на преследования, отъем имущества и депортацию соседей-евреев. «Политика нацистов оказалась успешной, потому что опиралась на глубоко укоренившиеся антиеврейские настроения, которые пронизывали все классы» – с этим выводом американского исследователя Холокоста Леви Гюнтера приходится согласиться.

«Когда я услышал, что существует атомная бомба, мне приснилось, что, если бы я мог сбросить ее на Германию, я бы это сделал», – признавался позже Ковнер. Тогда же он загорелся идеей отравления в крупных городах водопровода, которую, как признавался много лет спустя, любой нормальный человек счел бы сумасшедшей.

Откуда она взялась? Возможно, из популярного в 1920-е годы романа Бруно Ясенского «Я жгу Париж». В нем французскую столицу охватывает эпидемия, вызванная отравлением водопровода при помощи украденных из лаборатории бактерий чумы, после чего происходит пролетарская революция. Автор романа, польский и французский коммунист, переехав в конце 20-х годов в СССР, стал любимцем советской власти, что, впрочем, не помешало ему в 1937 году закончить жизнь как «врагу народа» на полигоне Коммунарка.