Засыпалось на голых досках тяжело. Укладываясь на туристическом коврике, Лизавета никак не могла придумать выход из зоологического тупика. «Может, правда, в зоопарк ее отвезти?» — мелькнула гениальная мысль уже перед полным погружением.

Горница в доме из сна преобразилась до неузнаваемости. Печь стояла не на том месте, и лавка, где теперь лежала Луша-Лизаветка, была пошире. В окне занимался рассвет, рядом с девочкой сидела баба Мила, скрестив руки на груди.

— Явилась, не запылилась. По что девку мучаешь? Ей и без тебя худо дальше некуда. Лизаветка, ну чего тебе дома не сиделось, оглашенная? Чего теперь с вами слипшимися делать-то? — голос бабкин был уже не строгий, а просто грустный. — Просыпайся, сонная паломница. Рассказывай, почему мне даже после смерти от тебя покоя нет. Нет чтоб к бабке при жизни приехала, она решила меня с погоста достать! С детства такая была, коза упертая.

— Коза, баб Мил! Мне дед Василий твою Милку грозится отдать. А я не готова, я всего на пару дней приехала и с животными вообще не знаю, чего делать.

Все заготовленные вопросы улетучились при упоминании волшебного слова «КОЗА».

— А чего делать? Бери и живи. Милка — коза хорошая. Прикипела я к ней. Вот кого жалко было бросать, так это кормилицу мою. Оставь ее себе — справишься как-нибудь. А я тебе подсоблю, так уж и быть. Ты здесь надолго осталась.

Баба Мила развернулась и пошла к столу. Потекла вода в таз.

— Давай умываться да посмотрим, чего там приключилось с ребятенком. Силантий, кузнец, один с Лушею остался. Надо вытаскивать девку.

Щупала она Лушино тело. Гладила, пальцами разминала.

— Мамке ее давно нездоровилось, вот и подсказали добрые люди, что на богомолье надо — поехали туда втроем. Мало того что Евдокию в дороге застудили да похоронили на чужой стороне, так еще и Лушеньку не сберег, дурила. Лошадь оступилась, телега на мосту перевернулась. Все, кто был, вместе с телегой в воду и попадали. Силантий-то рядом шел, а Лукерья прямо в середке сидела. Думали, уже мертвой вытащил. Телегу, прокля́тую в один горб, поднял. Выл на Лушкой сутки, пока на руках до дома нес. Не разумею, чего с нею делать — ни тебе переломов, ни растяжений, глазами хлопает, лепечет потихоньку, вроде узнавать начала, а руки да ноги напрочь отсохли. Я ее к себе в дом перенесла. Думать надо, Лизавета, чем помочь можем. Ты в городе, в большой медицинской конторе, говорили, не последний человек. Я травками да припарками пособлю, а духтора тут — смех один. Наш фельдшер деревенский один бы их всех поганой метлой по двору гонял али еще чего похуже.

— Да я больше по бьюти-сфере или по похудению, вот, — промямлила Лизавета.

И вдруг подумалось, что для Луши, может, ее присутствие — это последняя надежда. Если был поврежден позвоночник при ударе или что-то сместилось, здесь ее точно лечить не будут: «Надо покумекать, чем девочке можно помочь. Хоть массаж или иглоукалывания научимся делать. Таблетки в сон не протащишь, это точно».

В голове крутились шестеренки, бегали тараканы, каждый со своей идеей. Может, Лизавета магией владеет или у нее какие-нибудь суперспособности открылись⁈

— Баб Мил, а магия тут есть? Ты ведьма, да? Мы, вообще, в каком мире очутились?

— Шмагия! Тьфу ты, лихо одноглазое. Про ведьму молчи, слова даже такого не произноси. Мир как мир: как у нас, да не так. Иннокентию своему любезному «спасибо» говори. Ворон — птица вещая, да непростая. Вороны ведь как? Живут в одном месте срок положенный, а потом кто поумнее, в другой мир перелетает, и снова-здорово. Наш умник мне такой исход давно показал. Так и таскаюсь за ним то туда, то сюда. И рада бы уже насовсем уйти, да не пускает меня сила. А сейчас еще ты прицепилась, да как-то криво. Ни богу свечка, ни черту кочерга. Все, Лизок, теперь ты Лушкой днем будешь. Так и откликайся. Давай я ребятёнка умою, и будем завтракать.

Худенькое тело Лушеньки, казалось, совсем ничего не весило. Знахарка пристроила девочку в полулежащее положение, подложила подушки и умыла, протерла мокрым рушником. Рубашку сменила да прочее. По ощущениям, Луше было лет семь-восемь. Пальчики тоненькие, ножки как спички. Лизавета изо всех сил пыталась пробудить тело малышки.

— Если заговорить получилось, то, может, и начнем шевелиться, — шептала она. — Как-то же это работает⁈

У нее было чувство, как будто камень в гору толкаешь. И при этом ни отклика, ни понимания в целом ориентира, куда и чего толкать. Маланья давно заметила выпученные глаза и пыхтение, но внучатой племяннице не мешала. Покормила Лушу жидкой кашей и предупредила, что сейчас придет Силантий.

— Будь ласкова к отцу да орать не смей. Первые дни он вообще боялся заходить к себе домой. Ты его, как видела — сразу в крик: захлебывалась, отдышаться не могла. Откуда только в таком щуплом теле столько голоса набралось? Чисто ослица Валаамская. Страсть какая! На улице народ собирала. Думали, порчу на девку навели или бес вселился.

— Кошмары мне снились. Такой ужас был, что рада была бы закричать, да не могла.

Лизавету передернуло внутри от нахлынувших воспоминаний.

— Вот, считай, дорогу себе и наорала. Тьфу, такие уменья да в нужное бы дело. Вся семья пустоцветная!

Чувствовалось, что обида осталась: на Лизу и на всех остальных. История семейная была, похоже, темная, и ковырять сейчас эту болячку Лизавета не решалась.

Кузнец пришел в бабкин дом в чистой рубахе, но все такой же заросший и огромный. В светлой комнате он уже не производил впечатление людоеда из страшных сказок про черного-черного человека. Лизавета расслабилась: если в первое свое появление смогла отстраниться, то, глядишь, и теперь Луша сможет с тятей своим поговорить без актёрства Лизаветиного. Вообще, ощущать себя — взрослую тетку — в детском теле, еще и таком беспомощном, было просто мерзко. Как оккупант какой-то. Утешало, что Маланья поделилась своими ночными попытками разбудить Лушеньку. Ребенок отвечал внятно, хотя и сонно. Будем считать, что тетя Лиза просто в гости зашла, чтоб помочь маленькой девочке. Вот поможет и уйдет, а пока сидим тихонько в уголке и ищем светлые идеи. Что можно сделать без рентгена, антибиотиков и хирургов для лежачего человека? Чем, в принципе, копирайтер может больному ребенку помочь?

Маланья суетилась по дому, частенько поглядывала на отца и дочку. Задумчиво, но с огоньком. Кузнец — мужик видный, и Маланья в этом мире еще весьма себе в соку. Забота о болящем часто людей сближает, говорят.

Лизавета даже придремала немножко, пока Луша слабым голоском с папаней говорила. Тот в ответ гудел ей ласково, что все пройдет и заживет, как на березоньке, что лент ей купит и сарафан новый, и петушка на палочке, только бы дочка поправилась.

— Завтра приходи, сегодня уже не рвись сюда. Мы сейчас отвара попьем и спать будем. Спать сейчас много надо. Сон — лучшее лекарство, — Мила выпроводила кузнеца, а сама вернулась к Луше. — Лизка, ты тут еще? Чего затихла-то?

— Тут я, баб Мил. Надо домой, думать буду, как Лушеньке помочь. Ничего пока в голову не приходит. Совсем.

— Так иди, кто тебя держит! Вот глазки закрывай и шуруй обратно. А козу мою не обижай. Коли хочешь, чтоб к тебе по-человечески обращались, то и Милку не отдавай. Завтрева расскажу, чего там тебе делать с ней. Так, давай глотай отвар, он укрепляющий — худого не будет. И глазки закрывай. Ш-ш-ш, ш-ш-ш, ш-ш-ш…

Под мерное покачивание и прикосновения теплых рук Лизавета проваливалась в раннее утро.