Сначала позвонил Вениамин. Сказал, что доехал и готов к ночным похождениям. Лиза вышла на крыльцо, чтобы не будить затихший дом. Над лесом неспешно поднималась объеденная луна и где-то разливался соловьем соловей.

— Наверное, сегодня я пойду одна. Нет, это не глупое геройство. Меня вынесут из любой глубины, а вот с тобой я могу застрять. Так нельзя, да, я понимаю, что промедление смерти подобно, но мы ничем отсюда не поможем. Все будет хорошо. Я наберу, как только проснусь. Мне бы поговорить с Розой Абрамовной. Ты ей рассказал? Сейчас у нее? Дай трубку.

Старый психиатр была собрана и лаконична, как взведенный пистолет. У нее, блестящего специалиста и талантливого педагога, нашлись и ученики, и пациенты благодарные, с помощью которых в скором времени в этот частный гадюшник, где, скорей всего, содержится Ольга, будет направлена комплексная проверка.

— Завтра мы подаем запрос и максимум через сутки будем там, со всем бумажным воинством, — горько посетовала она на бюрократов. Даже с ее личной просьбой быстрее этот выезд было не оформить.

— Вот и договорились. Сегодня я только посмотрю, никуда влезать не буду. Как мне передать Ольге, что это вы ее ищете? Мы же не знакомы, вы сами меня приняли за сектантку сначала.

— Детка, скажи, что мама Роза волнуется, скажи, что Бабусечка не будет больше воровать ее шарфики из сумочки, — всхлипнула бабушка. — Найди ее, пожалуйста. Она… Она, правда, самое дорогое, что у меня есть. Они же там из нее овощ сделают.

Вениамин отнял трубку, еще раз предложил свою помощь, но Лиза была непреклонна. Потом, все потом. Сначала ей самой надо разобраться. Постояла еще немного на улице, погладила подошедшего Барбоса и пошла собираться.

— Скоро мне на подушке надо будет карманы пришивать, — ворчала, пока раскладывала все, что могло пригодится: шерсть козы, Ольгины бумажки, ручку Розы Абрамовны на всякий случай. Воронье перо в пучок на голове и талисманы на шее.

— Мне бы еще пулемет, обстановку разрядить, — пошутила она себе под нос, укладываясь спать.

Сотый раз думала, что зря в эту ситуацию ввязалась. С Лушенькой все было понятно, там Лизавета сама в нее влезла, и сама ответственность несла, а тут. Надо не забыть бабе Миле новые упражнения показать. Мелкая уже вставать начала и потихоньку приходила в себя. Сниться ей Лиза боялась. После того, как девочка ее матерью признала, не хотела Елизавета врать дальше. Вот и держала связь через Маланью. Главное, что с кузнецом у них вроде все потихоньку завязывается.

— Скрытная бабка моя, прямо как я. Другая бы все рассказала, а тут одни догадки.

Так и заснула с мирными домашними мыслями, выбросив из головы все неприятное. Снова летний полдень в деревенском доме. Стрекочут кузнечики где-то за околицей. Нарвала пушистый веник из березовых веток, отдала рогатой привереде. Из дома сонная коза выходить не хотела. Норовила опять улечься на кровать и на Лизины уговоры только смотрела задумчиво и ухом трясла.

— Как бы ты не заболела, мать. Не нравится мне это.

Постояла на крыльце, собираясь с мыслями. Действовать придется наугад, на чистой интуиции. Закрыла глаза и пальцами начала перебирать, ощущая, как наяву, странички Ольгиных черновиков. Так, зажмурившись, пошла к калитке. Наощупь открыла. Первый лист лег под ноги как напольная плитка. Главное, не открывать глаз, нужно дальше, ниже, все ниже и ниже. Нащупывая ногами ступеньки из страниц, Лиза стала спускаться по крутой лестнице без конца и начала. Здесь не за что было держаться. Здесь не существовало времени. Только тонкая бумага под ступней — единственная опора над чужой бездной.

— Я проснусь в любой момент, — уговаривала себя Ходящая по снам. — Мне только посмотреть.

Стопка в руках становилась тоньше, и последние бумажки легли под ноги в этом бесконечном спуске. Лиза открыла глаза. Она была в огромной, теряющейся в густом сумраке пещере. Это не ее сон. Это место вообще на сон не похоже. Где-то недалеко журчала вода. Очертания скрадывались мраком, и только огромная масса горы над головой ощущалась физически как выдавливающее Лизу пространство.

— Ольга! — стала звать потерянную девушку Лиза.

— Га! Га! Га! — отозвалось гусиным гоготом эхо.

— Ну, хорошо. Мне здесь не рады. Я чужой человек, и не уверена, что еще раз смогу пройти этот спуск сама или провести к тебе твоих близких. Оль, тебя ищут. Мама Роза волнуется. Она обещала, что Бабусечка не будет больше воровать твои шарфики. Веня всю Москву излазил, и муж твой Боря штурмует следователей и полицию. Тебя, правда, ищут. Мы думаем, что ты в пансионате на лекарствах сейчас каких-то, вот поэтому так тяжело тебе.

Ответом послужил только невидимый глазом журчащий родник в темноте.

— Подожди немножко, скоро и ты вернешься домой. Тебя обязательно спасут.

Лиза присела на выступающий камень. Ноги после долгого спуска не держали. Накатывали усталость и апатия.

— Знаешь, мне приснилось, что ты маленькая фея с крыльями, такая, как в сказках. Ты ее сама, наверное, создала. Свой образ во сне. Я так не умею. Я вообще мало чего умею, а лезу, как медом намазано. Ты лежала в хрустальном гробу в страшном зале с чучелами ворон. Его больше нет. Мы разрушили его до основания. Они больше не смогут там никого запирать. Оль, возвращайся, давай, может, сможем подружиться, если захочешь. Я тебя по чужим снам погуляю, а ты меня поучишь образы создавать, — продолжала уговаривать Лиза гору, как маленького ребенка.

Пахнуло ветром от знакомых черных крыльев. Иннокентий приземлился на Лизино плечо, а вдали послышался вороний гай.

— Ты нашел свою стаю? Мы их освободили?

— Кар! — довольно ответил вещий птиц.

— Я не могу до нее достучаться. Она где-то здесь. Скрытая от всех. Где-то внутри своего самого глубокого сна.

Черный ее приятель клюнул Лизу в протянутую ладонь и нетерпеливо переступил лапами.

— Нам пора?

— Кар! — теперь еще более настойчивый удар клювом.

Тут действительно нечего больше делать. Послание она передала, а услышали ее или нет, здесь никто не знает кроме самой Ольги. Лиза проскользнула в сознание своего пернатого брата, взмахнула крыльями, поднимаясь над полом, и внезапно увидела окружающее место его глазами.

Вся гора сияла мягким живым светом, она была пронизана драгоценными жилами, как корнями, как венами с пульсирующим подвижными всполохами. Внутри каменной утробы, как внутри матери, свернувшись, спала девушка. В коконе из сияния, падающего сверху, без труда проходящего сквозь камень.

Ворон облетал это чудо по спирали вверх и вверх. Зрелище завораживало. Это было невыразимо прекрасно и одновременно поражало своей скрытой мощью. «Внутреннее сосредоточение», — появилась чужая мысль. Это даже не память, а духовное начало, исток. Столб света пронзал туманную высь, как прямая связь с вселенной, а птица летела все выше, пока не пропало в тумане это видение сияющего любовью убежища души.

— Полетели домой, — попросила ошеломленная Лиза.

Сюда она никого приводить не будет, это не место для экскурсий. Это слишком личное. С Ольгой все будет хорошо, но захочет ли она просыпаться, будет зависеть только от нее самой.

Как передать столкновение с настоящим чудом, божественным проявлением, взглядом вечности? Одно воспоминание о сияющей вселенной истока чужой души вселяло в Ходящую по снам такую спокойную веру в собственные силы, что никому ничего передавать она больше не собиралась. Не надо ничего доказывать, она такая как есть. В груди ярко горел образ чужого сосредоточия, рядом с ним сомнения в собственном даре и выборе пути были бессмысленны. Ты там, где ты есть. В тебе таится самая большая драгоценность мира, не растеряй себя. Сохраняй внутренний свет. Живи.

Открывая глаза в своем маленьком бревенчатом углу с печкой, Лиза больше не видела старой рамы с мухами между стекол, трещин в печном боку, скрипучего пола. Все было так, как надо и никак иначе.

— Эдак и до буддизма недалеко.

Стряхнула с себя это блаженное состояние духовного озарения.

— Стану йогом, буду праной питаться и в Бодхисаттвы запишусь в порядке живой очереди.

Из кухни раздавался божественный запах горячих блинчиков, политых сливочным маслом, и это было лучше всех перерождений душ и поисков высшего смысла.

— Гатэ, гатэ, парагатэ… — напевала Елизавета, совершая свои омовения над алюминиевым тазиком. Обновленная и умытая как ясноокая Аврора выплыла на кухню. Там колдовала над бабкиными сковородками Елена Щедрая, и запах блинов был настолько разлит в весеннем воздухе, что даже приоткрытое окно не давало ни малейшего шанса на сопротивление. Надо было схватить самый верхний горячий, сочащийся маслом блин и только потом, обжигаясь, стараясь проглотить его целиком как чайка, прокаркать: «Доброе утро!»

— Лизка, садись давай. Мужики твои все уже позавтракали. Тебя будить не хотели. Я Виталю в магазин отправила, будем сегодня борщ варить на всю деревню. Давай, я тут уберу со стола. Вот тебе кружка и сметаны еще возьми.

Ленка по-хозяйски, как, впрочем, она делала на любой кухне, куда бы ни попадала, навалила блинов в Лизину тарелку и включила кофеварку. Сновидица смотрела на свою подругу и не узнавала ее. Недавняя ссора сняла лоск с ее укладки, уголки рта опустились, после вчерашних рыданий у Ленки появились мешки под глазами. Надо было бы поговорить по душам, но тащить на себе груз чужих переживаний Лизавета больше не собиралась. Решила, что подруга сама разберется. Она ее простила, а та уже дальше сама. Им обеим нужна была эта встряска, может умнее станут. Улыбнулась таким чужим мыслям и попросила еще добавки.

— Теперь понятно, почему с тобой Мишка долго ругаться не умеет, — произнесла Лизка, запихивая в себя четвертый блин.

— Да ну тебя, — отмахнулась та, но видно было, как хорошее настроение возвращается к прощенной Ленке, как распрямляется спина и даже обвисшие кудри, казалось, наливались знакомой упругостью и блеском.

Потом позвонил Вениамин. Лиза доложилась по форме, что была, послание передала, но больше туда ни ногой. Ни одна, ни с другими. Понимайте, как хотите.

— Может, с нами съездишь? Я водителем поеду, а тебя возьмем секретарем делегации.

— Нет, — легко отказалась Лиза, — не поеду. Но в гости буду ждать обязательно. Все будет хорошо. — Пообещала она обеспокоенному таким категоричным отказом юристу.

В это утро вообще все было по-другому. Лизавета, может, впервые в жизни осознала себя полновластной хозяйкой своих поступков и своей судьбы. Мелкие домашние хлопоты не вызывали раздражения, планы и задуманное могли исполниться, а могли нет. Целостности картины это уже не меняло. Как иногда полезно по чужим снам походить. Взрослеешь вместе с ними что ль?

На улице начинался май. Небо было в бездонной лазури, трава зеленой, а впереди ожидала целая жизнь, полная приключений.