До рассвета Лизавета просидела в интернете. Искала, кто может жить в подъезде, кроме глюков, бомжей и котов. В домовых, банников, овинников, русалок и прочую сказочную братию верить не хотелось. Оставались слуховые галлюцинации на фоне нервного срыва. Она решила принять за рабочую гипотезу оба варианта и утром, намыв до блеска антикварное блюдце, выставила молоко за порог.

— Спасибо, — сказала она в пустоту. — Я еще принесу, даже если вы говорящий кот или мой личный глюк.

Брошенные в ночи пакеты кто-то убрал от подъезда, но здесь стоило благодарить коммунальные службы, а не сверхъестественные силы. Дворников Лизавета нашла неподалеку и скоренько припахала их для выноса остального мусора из квартиры. Рабочий чат молчал. Статей по БАДам на сегодня не предвиделось. Спать после бессонной ночи хотелось зверски, но пока было не до того.

Снова пришлось себя перебарывать и набирать телефонный номер с бумажки, говорить с незнакомыми людьми. Лизавету, оказывается, ждали в любой день. Хоть сегодня. Документы необходимо было привезти с собой. Она почувствовала, надо ковать железо, пока котелок снова не накрыло крышкой из нерешительности и паники. Расписание автобусов, маршрут по карте. Душ, фен, свежие джинсы. Перо в паспорт, кошелек, дверь на ключ. Вроде, ничего не забыла?

Молоко из блюдца у двери кто-то выпил — фарфор блестел чище прежнего. Коты, наверное, дворовые. Все равно, будем вежливыми до конца:

— Приятного аппетита, — сказала Лизавета тихонько, чтоб больше никто не услышал. А дальше бегом по лестнице, и прыжком в подъехавшее такси до вокзала.

В сонный провинциальный она городок приехала уже ближе к обеду. Удалось подремать в междугороднем автобусе, и, в целом, жизнь не казалась уже таким мутным пятном, как в предыдущие дни.

«Как давно я никуда не выбиралась? Год, два, пять? Я дальше МКАДа после института и не ездила…» — промелькнула дикая мысль. Лизавета была ребенком домашним, а после отъезда маман вообще замкнулась на доме и работе. Вот и вышло, что теперь она сама себя не узнавала в витринах местных магазинчиков.

На удивление быстро она нашла контору и даже не растерялась в очереди.

Скучный молодой человек зачитал завещание, согласно которому дом в деревне Маурино, а также участок и какие-то сбережения Маланьи Афанасьевны перешли во владение Елизаветы Петровны. Вот вам бумажка с печатью. Оформляйтесь дальше. Желаем вам хорошего дня.

Внезапная наследница растерянно выползла на солнце. Где-то здесь, если судить по карте, должна была быть стоянка такси. Доехать бы до этого Маурино. Название в памяти не сохранилось. Только черно-белое фото из коробки, где маленькая девочка светлым пятном выделяется на фоне деревенского дома.

И снова Лизавете повезло. Таксист — усатый дядька — за небольшие деньги обещал доставить и забрать потом из деревни по звонку, чтобы она могла успеть на последний автобус в Москву.

Окна были заколочены, мусор и ветки устилали тропинку, штакетник повалился, но это был тот самый дом, где Лизонька провела свое чудесное лето. Только береза не дождалась. Лежала рухнувшим колоссом вдоль стены, оставив от себя лишь трухлявый пень в человеческий рост. Страшное зрелище.

— Зимой легла. Как Милку похоронили, так и береза сломалась. От мороза, поди, расперло болезную. Она совсем старая была… — прошамкал подошедший дед в обрезанных валенках на босу ногу, майке и подвернутых штанах. Колорита добавляли папироса, прилипшая к нижней губе, лысина и борода лопатой.

— Здравствуйте, — вежливо поздоровалась Лизавета.

— Ты чьих будешь, девонька? — дед ловко перекинул беломорину на другую сторону рта и хитро прищурил глаз.

— Лизавета я, Кузнецова. Получается, наследница бабы Милы. А вас как зовут? — она слегка отодвинулась от деда: запах мокрых валенок вкупе с табачищем перебивали дыхание. Прям разило от деда, как от козла.

— Наследница, значить. Оставила Милка себе преемницу. Ну и правильно. Деревня, глядишь, почти совсем вымерла. Хоть кто-то из молодых жить будет. Ты заходи, я в соседнем доме тут с Барбосом своим один остался.

Дед резко погрустнел и, шаркая мокрыми валенками, развернулся от калитки.

— Зовут вас как? — в спину ему прокричала Лизавета.

— Василий я. Так и зови: дед Василий. Я с твоей бабкой давно знался. Соберешься к ее могилке — я тебя туда проведу, чтоб не заплутала.

И ушел.

Странный какой, может, обиделся, что Лизавета от него шарахнулась, а может, сам по себе чудной. В деревнях люди недоверчивые к новым лицам. А тут наследница не пойми какая объявилась.

Лизавета решилась зайти. Зачем-то долго мучилась с перекошенной калиткой, тогда как рядом была дыра в заборе — машина проедет. Но так казалось правильным. Нахлынули детские воспоминания. Вот тут камень большой, он летом теплый, вместо скамейки сидеть можно. Дальше колодец справа должен быть. И вправду. Сруб за сухой прошлогодней крапивой был еле виден, но стоял еще, и крышка на нем. Подошла к крыльцу, стараясь не смотреть на поверженную березу. Жалко до слез. Иннокентия тоже нигде не видно.

— Кеша, — позвала Лизавета. — Кешенька! Я приехала!

Тишина, только собаки брешут где-то вдали.

Лизавета поднялась на покосившееся крыльцо. Над притолокой должна была быть выемка от сучка — там всегда баба Мила ключ прятала, если уходила далеко. А так дверь практически не запиралась. Деревня.

Ключ нашелся. Позеленевший, с засаленным шнурком. Видимо, бабушка его редко доставала. Лизавета толкнула дверь. Открыто. Не нужен ключ. Некому дверь было запирать.

Внутри пахло сыростью. Холодные сени с бочкой для воды. Веники незнакомых трав по стенам, мусор под лавкой. Старые валенки. Все, как было почти тридцать лет назад.

Дверь в избу заело. Лизавета дергала ее туда-сюда, пока не догадалась за дверную скобу приподнять угол. Тяжелая, толстая дверь заскрипела протяжно, но открылась.

— Есть кто?

Зачем было спрашивать? Понятно, что никого тут нет.

Наследница зашла в пыльный полумрак. По центру белым пятном выделялась большая печь. Стол, лавки. Как будто в музей попала. Полы скрипели под ногами.

— Я тут ненадолго, — продолжала непонятно кого увещевать Лиза. — Вот, гостинцев привезла из города. Примите, не побрезгуйте.

На стол легла половина сдобной булки и открытая бутылка молока.

— У меня просто больше нет ничего. Я поделиться хотела.

Голос уже срывался на писк.

«Что ты делаешь, глупая ты баба⁈ С кем разговариваешь? То с подъездным домовым, то тут устроила спектакль одного актера», — мысли скакали, как блохи. Язык продолжал нести околесицу:

— Я, наверное, у вас поживу летом. Баба Мила мне дом оставила, и вот я тут. Мне бы Иннокентия найти. Мы дружили давно, вот.

Все, спеклась девка. Пора бежать, пока отвечать из-под печки не начали. Боком, боком Лизавета выбралась из дома. Налегла на дверь, прикрыла. На перила крыльца высыпала пакет орешков — очень их Кеша уважал. Может, прилетит на старое место. Поймет, что Лизавета его искала.

Разочарование, что ворона тут нет, было просто оглушающим. Рвалась, бежала, ехала, как на свидание. Думала, что приедет, а он ее на березе, как в детстве, ждет. А тут ни дерева, ни птицы. Пора вызывать такси и возвращаться. Никому она здесь не нужна.

Домой Лизавета ехала в подавленных чувствах. Вроде и приключение случилось, и сказка из детства настоящей оказалась, а главного чуда так и не произошло. Друг Иннокентий поманил вороньим крылом и пропал без следа.

У ее подъезда проходил какой-то стихийный митинг с полицией, жителями и товарищами из ЖЭКа. Лизавета вышла из такси и попыталась проскользнуть мимо галдящего народа, как вдруг иерихонской трубой, перекрывая шум толпы, возвысился Ленкин голос:

— А я вам сказала, что она из дома не выходит совсем! Ломайте эту гребаную дверь! Нет у меня документов! Я ее ща сама сломаю! Там человек, может, погиб совсем, а они на меня полицию вызывают! Нет у нее никаких родственников других! — вещала, как с броневика, подруга, тыкая телефоном в опешившего от такого напора участкового.

— Мамочки дорогие, это она из-за меня тут революцию устроила!

Паническая мысль сбежать в квартиру потихоньку и оставить этот базар на улице промелькнула и пропала.

— Пустите меня, пожалуйста. Это я потерялась, а вот тут нашлась. Лен! Да прекрати ты орать на весь двор! — Лизавета пробиралась сквозь толпу к громогласной богине гнева. Пора было спасать органы власти от этого «орудия массового поражения».

А Ленка вошла в раж. Мужчина в погонах пятился от разъярённой фурии, прикрывался планшетом и вид имел бледный и растерянный. Елизавета закрыла собой сдающего позиции стража порядка и схватила подругу за руку:

— Лен, я тут. Все нормально. Просто за хлебом вышла.

Ничего умнее не придумалось. Подруга стояла открыв рот, а вокруг разливалась нездоровая тишина.

— Эта женщина — та самая потерпевшая, ради которой дверь надо было вскрывать? — ломающимся баском спросил полиционер. Был он молод, слегка лопоух и встрепан после перепалки с Еленой Громовержицей.

— Простите нас, пожалуйста. Это просто недоразумение. Я ее не предупредила, а она переволновалась, а я за хлебом и немножко задержалась, — пятясь к двери задом, бормотала Лизавета, утаскивая зависшую Ленку в подъезд. — Я в следующий раз обязательно буду всех предупреждать и больше такого не повторится. Мы так больше не будем!

И захлопнула дверь перед носом оторопевшего участкового.

— Лизавета! — угрожающе зашипела Елена. — Ты что творишь, бесово дитя ослицы и водопроводного крана⁈ Мамке твоей, дышло куда вышло, будешь рассказывать про магазин! Ты где была? Я тебе чуть дверь не сломала! Телефон выкинь, если заряжать не научилась!

Голос Ленки вновь набирал обороты и звенел уже на весь подъезд.

— Потом, потом. Все тебе расскажу и даже покажу. Только давай домой зайдем. Что ж ты такая громкая-то? — уговаривая, толкала вперед и вверх подругу Лизавета. Домой, домой. От крика и скандала, от разборок и разговоров соседей. Вверх по лестнице, и вот она, родная дверь.

Кто-то совсем недавно пинал дермантиновую обшивку ботинками и явно пытался отодрать наличник от двери. И этот кто-то сейчас буравил Лизавету глазами-прицелами, мешая сосредоточиться и найти ключи в сумочке.

— Ты мне сейчас все-все расскажешь, — многообещающе протянула Ленка, — умертвие несостоявшееся ты мое. Я ж тебя похоронила уже за этой чертовой дверью.

Долго пили они чай на кухне. Приходил участковый, еще раз посмотрел на Лизавету, проверил документы. Елене Троянской сделал устный выговор за несдержанность и истерику у подъезда. Ушел. Потом дамы нашли бутылку красного полусладкого.

— Я только поняла, что тебе бабка дом в деревне оставила, а ты ворона ручного поехала искать и теперь опять туда собралась. Ты ж домоседка, каких уже серийно не выпускают. Я тебя в кафешку на свой день рождения уже несколько лет заманить не могу. А тут, как подменили! Где моя «бедная Лиза»? Где призрак Кентервильский, прикованный цепями к ноутбуку своему проклятому?

— Точно. Сейчас чат рабочий проверю и вернусь. Я ноут-то с собой не брала.

Лизавета подорвалась в комнату, а Ленка осталась на кухне, пытаясь прочесть выцветшие письма, найденные на антресолях.

— Слушай, я у тебя их заберу, отсканирую и попробую с резкостью поиграть, авось чего и прочитаем, — укладывая пожелтевшую связку свидетельств прошлого в сумку, заявила новоявленный архивариус. — Вообще, завтра суббота. Вот мы тебя с Мишкой и отвезем в твое Муэртово.

— Маурино.

— Один фиг. Муэртово, Маурино. Мертвая деревня с наследством от мертвой бабки. El Día de Muertos. Завтра с утра выдвигаемся. Оценим фронт работ и заодно на природе отдохнем.

Если Елена Неостановимая начинала строить Вселенную под себя, оставалось только расслабиться и получать удовольствие.

Она взяла запасной ключ от квартиры, чтобы в следующий раз не ломать дверь, и отбыла восвояси. Елизавета же засела разгребать завалы рабочей почты и чата, писать руководству, что будет на связи, но не в Москве. Побег от проклятого дивана и жизни в одиночной камере бетонной коробки начинал приобретать очертания. Перо вновь заняло место в ловце снов. Пора было ложиться спать.

— Я больше не буду бояться. Я сама кого хочешь испугаю, — уговаривала себя Елизавета Петровна, выключая свет. — Я тут самый страшный зверь: не сожру, так хоть в морду плюну.