Операция Сомова

Через три дня после праздника Гладковых Виктор Андреевич Сомов стоял на краю лесной дороги в Тверской губернии и смотрел на туман. Туман был низким, тяжёлым, утренним. Он цеплялся за сырые ели, лежал между стволами, прятал просеку и делал лес на редкость удобным местом для тех, кто не хотел быть найден. Впрочем, это уже не имело значения. Район был закрыт.

С севера стояла армейская цепь. Не пара взводов для вида, а нормальное полевое оцепление с пулемётными расчётами, сигнальщиками и двумя лёгкими маготехническими станциями. С востока лес перекрыла жандармерия, причём не столичные парадные красавцы, а люди из уездных команд, привыкшие ходить по болотам, искать беглых и не жаловаться на мокрые сапоги. С юга лежала река, а у переправ уже находились конные разъезды. Запад держала Тайная полиция. Кольцо было столь плотным, что прорваться через него сможет разве что муха.

Сомов не любил громких операций. Громкие операции хорошо смотрелись в газетах, но плохо работали в жизни. Чем больше людей знали о готовящемся ударе, тем выше шанс, что кто-нибудь проговорится, испугается, продастся или просто ошибётся. Однако после похищения в манеже и покушения на Наталью Гладкову выбор стал простым. Нужны были не отдельные аресты. Нужно было закрыть район целиком и не дать мятежникам уйти в лес, раствориться по деревням или вывезти пленников дальше.

Живой, которого смогли схватить на празднике, дал не очень много информации. Он мог держаться первые часы, потом из чистого упрямства или из простой уверенности. Менталисты смогли вытащить обрывки: старая смолокурня, лесная сторожка, склад у заброшенного тракта, знак серой повязки, два имени, одно неверное направление и одно настоящее. Но этого было достаточно, чтобы можно было начать охоту.

Сомов поднял руку. Его группа захвата была небольшой, но этого было достаточно, чтобы добраться до врага.

— Время, — сказал он.

Сигнал ушёл без звука. Один кристалл в руке связиста мигнул, затем второй ответил тусклым зелёным огнём. Северная цепь начала сжиматься. Восточная — тоже. У реки взлетела сигнальная птица жандармского мага, показывая, что переправы закрыты. Всё двигалось тихо, тяжело и неотвратимо.

Убежище нашли в низине за старой смолокурней. Снаружи оно не выглядело значительным. Полуразрушенные сараи, обваленный навес, чёрная труба, несколько куч гнилых брёвен и две тропы, уходящие в лес. Но земля вокруг была слишком свежо притоптана. У дальнего сарая стояла сторожевая точка, плохо замаскированная под дровяной штабель. Над крышей висел слабый след подавляющего артефакта.

— Посты снять без выстрелов, — сказал Сомов.

Двое бойцов ушли вправо. Ещё один растворился в тумане слева. Через полминуты на сторожевой точке коротко хрустнула ветка, затем всё стихло. Сомов не повернул головы. Он смотрел на дверь сарая, за которой, по данным ментального извлечения, должен был быть вход вниз.

Первый выстрел прозвучал, когда один из мятежников всё же заметил движение у стены. Он успел поднять револьвер, выстрелил почти в воздух и тут же упал, получив ментальный удар. Второй попытался рвануть сигнальную верёвку, но руническая перчатка одного из бойцов ударила по механизму, срезая крепление вместе с пальцами. Крик оборвался. Подавители вошли следом, серые кристаллы погасили внутренние амулеты, и дверь сарая вынесли одним направленным толчком земли.

Штурм длился меньше трёх минут. На первом уровне оказалось восемь человек. Четверо погибли сразу, двое попытались применить артефактные жезлы и были срезаны ледяными ударами по рукам и груди, ещё двое отступили вниз. Сомов шёл третьим, не спеша и не останавливаясь. Его сил было достаточно для того, чтобы просто давить силой всяческое сопротивление.

Внизу мятежники встретили их баррикадой из ящиков и мебельных щитов. Кто-то кричал о свободе, кто-то о предателях народа, кто-то просто матерился. Ответа Сомов не давал. Его люди не пришли спорить. Огонь подавили паром. Второй проход вскрыли через стену. Воздушник выбил дым обратно в коридор, не давая спрятаться за завесой. Жандармы, вошедшие с другого входа, перекрыли отход к старому колодцу. Когда один из мятежников попытался вытащить из кармана капсулу, боец Тайной полиции сломал ему челюсть рукоятью карабина. Бесполезно. Тот успел проглотить яд раньше, чем его связали. Другие поступили так же.

Не все имели капсулы, но те, кто не имел, просто не сдавались. Один бросился на клинок. Второй подорвал маленький заряд у собственных ног, убив себя и ранив двух жандармов. Третья, совсем молодая женщина с серой повязкой на рукаве, до последнего держала коридор водяными лезвиями, пока её не срезал армейский стрелок. Когда бой закончился, живых мятежников почти не осталось. Те двое, кого взяли связанными, умерли от яда до прибытия лекарей.

Сомов смотрел на тела мятежников без всякой злости. Он давно уже перестал смотреть на мёртвых как на врагов. Но он поймал себя на мысли, что люди были готовы не только к войне, но и к собственному исчезновению. Причём умирали быстро, правильно, если так вообще можно было сказать. Значит, кто-то опытный им противостоял, и забывать этого не стоило. Этот противник успел щёлкнуть даже Тайную полицию по носу, и что-то подсказывало, что это была отнюдь не последняя акция.

Пленников нашли за второй железной дверью. Дверь была усилена рунами подавления. Ключа не оказалось, поэтому землю под порогом разжали, металл перекосило, петли лопнули под совместным ударом двух магов. За дверью находились три комнаты, переделанные под камеры. Внутри — грязные тюфяки, ведро, кувшины с водой, бинты, несколько кристаллов слабого света и люди.

Сомов узнал их по спискам. Молодой князь Шаховской, пропавший с турнира. Дочь чиновника из Департамента путей сообщения. Два боевых мага родовых клубов. Купеческий наследник, раненный при захвате. Племянник одного из сенаторов. Ещё трое, которых в первые часы считали погибшими или вывезенными дальше. Измученные, грязные, некоторые со следами побоев и подавляющих браслетов на руках, но живые.

— Всё, — удовлетворённо сказал Сомов.

Михаил Читалов

О блестящей операции Тайной полиции я узнал прямиком из газеты. В то время я сидел в кабинете ресторана, пил чай, который отчаянно пытался заменить мне нормальный кофе и каждый раз проигрывал с разгромным счётом, и читал «Столичного Вестника». Газетчики не жалели чернил: «стремительный удар», «мятежное гнездо раскрыто», «заложники освобождены», «слаженные действия Тайной полиции, жандармерии и воинских частей», «государственная воля пресекла злодейский замысел».

Имя Сомова, конечно, не называли. Но глупо было не предполагать, что его нет между строк. В сухости операции, в отсутствии лишних подробностей, в том, как газета ловко уходила от ответа на вопрос о том, как же мятежники смогли устроить столь серьёзное происшествие в самом центре столицы. Однако же газета с восторгом рассказывала, как быстро государство смогло исправить последствия. Пленников нашли, и для многих это было главное, но что-то мне подсказывало, что невозможно так быстро разделаться с группировкой, у которой имелись возможности организовать подобного рода выступление.

Я отложил газету и поймал себя на мысли, что можно было наконец хоть немного выдохнуть. Почти одновременно принесли вторую новость: подмосковные учения с участием армии, жандармерии и полицейских подразделений назначены на ближайшие дни. Там же должны были испытывать нашу опытную обувь и часть экипировки из нового материала.

— Поедете? — спросила Екатерина, заглянув в кабинет.

Я посмотрел на собственную ногу, на стопку писем, на отчёты по батареям, на записи по газировке и на бульонные поставки.

— Нет.

— Серьёзно? — брови сестры взметнулись вверх. — Ты отказываешься от возможности лично посмотреть армейский тест?

— Курков разберётся без меня. У него опыта вагон и маленькая тележка. Если обувь плохая, солдаты скажут так, что даже на Аляске услышат. Если хорошая, бумага придёт сама. А я, если снова полезу в гущу событий, доктор Вельяминов найдёт меня и прибьёт медицинским справочником.

— Впервые за долгое время ты сказал что-то разумное.

— Не привыкай.

Вместо учений я отправился к Кольцову. Производство батарей держали тихо, почти подпольно, хотя формально всё было чисто. Помещение при дальнем гладковском складе уже изменилось до неузнаваемости. Там, где раньше хранили ящики с чайной упаковкой и запасные детали к складским подъёмникам, теперь стояли длинные столы, стеклянные сосуды, аккуратно подписанные банки с солями, металлические пластины, мембранные рамки, сушильный шкаф и небольшая испытательная линия. Несколько помощников в фартуках работали под надзором Кольцова, и сам изобретатель выглядел впервые не затравленным, а живым. Уставшим, злым до невозможности, фанатично сосредоточенным — но живым.

— Вы рано, — сказал он вместо привычного приветствия.

— Хорошие хозяева всегда прибывают не вовремя.

— Тогда вы прекрасный хозяин.

На столе перед Кольцовым лежал фонарик. Самый обычный, ручной, привычный электрический фонарь, пусть и в явно опытном корпусе — слишком грубом, тяжеловатом и угловатом. Впрочем, пусть корпус и был тяжеловат, но самое главное было в том, что работал он не от магического кристалла, а от солевой батареи конструкции самого Кольцова.

Увидев мой интерес, изобретатель взял фонарь, направил его в сторону стены и нажал на кнопку, ударив лучом света в побелку стены. Сильно слабее, чем привычные мне фонари из двадцать первого века, свет был тёплым, но всё же это было электричество. Переносной, независимый от дорогостоящих кристаллов — настоящий луч будущего, пробившийся удивительным образом сквозь все проблемы.

— Фонари у нас имеются, — заметил Кольцов, показывая мне собственное изобретение. — Дорогие они с лицензированным кристаллическим сердечником. Мой образец пока вышел слишком тяжёлым и определённо требует доработок, но даже в таком виде обойдётся конечному покупателю в пятнадцать раз дешевле.

— Пятнадцать⁈

— Да. — Кольцов замялся. — Хотя я должен признать, что энергоёмкость кристаллов всё же будет выше, чем у моих батарей. Примерно в три раза, но всё же. Если вы сможете дать мне больше времени, то я постараюсь доработать конструкцию и производство корпусов с мембранами, тогда всё может стать экономически ещё более целесообразным.

Кольцов посмотрел на меня внимательнее, видно, не заметив на моём лице большого удивления.

— Вы понимаете?

— Портативный свет. Сигналы. Ночные работы. Железные дороги. Склады. Шахты. Полиция. Армия. Дома, где не хотят платить за кристаллическую установку. А дальше — звонки, малые приборы, измерители, переносные устройства, которые ещё предстоит придумать. Если человек может взять энергию с собой, то это меняет всё.

Изобретатель молчал несколько секунд. Потом медленно улыбнулся.

— Именно.

Я пожал руку Кольцова — сухую и потрескавшуюся от долгой работы.

Но от Кольцова я поехал прямо на кирзовое производство. Вот уже там темпы были совершенно другие. Если батареи росли в тишине и максимально возможной конспирации, под замком, то кирзовый цех шумел как при стахановском движении. Пропиточные ванны, прокатные валы, сушильные рамы, раскройные столы, сапожные колодки, нитки, подошвы, ременные заготовки, мешки ткани и бочки со смолистыми составами — всё двигалось, стучало, нагревалось и требовало новых рук.

Гладковы придали сильно ускоренный темп. Они решили снабдить собственных складских и фабричных рабочих обувью из нового материала. Сначала я принял это за жест доверия, потом понял, что старик Гладков сделал ещё один расчёт. Если его рабочие начнут носить эти сапоги до армии, мы получим испытание в реальных условиях. Да, они сильно отличаются от военных, но не одной ведь армией едины. Заодно слух о крепкой дешёвой обуви пойдёт прямо по ушам людей путём известнейшего сарафанного радио.

К удивлению моему, на производственной конторе меня ждали. Но там был не только сам Рыжов и управляющий производством, но и совершенно незнакомый мне мужчина в форменном наряде железнодорожного ведомства.

— Инженер-приёмщик Московско-Волжской железнодорожной службы, Николай Фёдорович Аладьин, — представился он. — До нас дошли сведения, что вы испытываете новый материал для рабочей обуви.

— Сведения у вас быстрые, — удивлённо хмыкнул я, смотря на управляющего, который лишь плечами двинул.

— А мы ухом к рельсам прикладываемся и все слухи слышим, — приёмщик хохотнул. — Прошу прощения, профессиональный юмор. — Он улыбнулся мне, смотря прямо в глаза. — Правда ли это?

Мне этот инженер понравился. Аладьин говорил прямо. Железной дороге нужна крепкая обувь для путейцев, обходчиков, ремонтных бригад, складских рабочих, стрелочников. Кожаные сапоги дороги, изнашиваются быстро, в сырости требуют ухода, а экономить на обуви рабочих выходит себе дороже: больные ноги, травмы, задержки, жалобы, потери времени. И ведь не из большой любви к народу им это необходимо, а из практического интереса — железная дорога должна развиваться. Так что Аладьин хотел от меня опытную партию, но не хотел платить цену кожи за материал, который ещё не доказал себя.

Я назвал цену почти вдвое ниже хороших кожаных сапог. В кабинете стало тихо. Аладьин долго смотрел на меня, потом на Рыжова, потом на образец сапога.

— Вдвое?

— Почти. При опытной партии и условии письменного отчёта после месяца носки. Нам нужны данные, вам нужна обувь. Обе стороны рискуют, обе получают выгоду. Как по мне, это отличная сделка.

— Триста пар, — сказал он. — Для начала.

Рыжов едва заметно побледнел.

— Триста?

— Для железной дороги это не число, а проба пера, — сухо ответил Аладьин. — Представляете, сколько людей у нас работает? Одних только кочегаров на нашем направлении без малого полторы сотни. А это только кочегары.

Контракт подписали через час. Почти три сотни пар обуви. Отдельные условия по замене брака. Обязательный отчёт по износу. Возможность расширения поставки после испытаний. Когда Аладьин ушёл, я несколько секунд просто смотрел на подписи, а потом потянулся за чистой бумагой.

— Что теперь? — спросил Рыжов.

— Экспансия, — я хищно улыбнулся.

К вечеру я написал десятки писем для разных адресатов. Фабрики. Склады. Пристани. Почтовые службы. Извозчичьи артели. Дорожные общества. Частные охранные конторы. Строительные подрядчики. Речные перевозчики. Все, кому нужно было обувать людей в крепкое, дешёвое, рабочее. В письмах не было ни одного слова о революции, будущем и перевороте рынка. Только цена, прочность, водостойкость, опытные партии, отчёты, снижение расходов.

Я прекрасно понимал: такую рассылку не смогут не заметить производители кожаной обуви. Именно этого я и хотел. Пусть покажут зубы сейчас. Пока Гладковы рядом, Курков заинтересован, железная дорога подписала пробный контракт, а Воробьёвы ещё заняты собственной семейной злостью после дуэли. Если противник начнёт бить, мы увидим направление удара и успеем ударить в ответ. Это было гораздо лучше, чем ждать аккуратного удара ножом в спину. Уж что-что, а в столкновениях лицом к лицу я успел поднатореть и в этом мире.

Екатерина приехала на производство ближе к вечеру. Озадаченная. Даже встревоженная. В руках у неё был плотный конверт с императорской печатью.

— Это привезли в ресторан, — сказала она. — Императорский посыльный. Лично для тебя.

Внутри лежало приглашение на Императорский Приём. Приём — собрание важнейших людей Империи, крупных дворянских и купеческих родов, высших чинов, военных и тех, кого государь хотел видеть лично для разговора о важных делах страны.

Я перечитал текст дважды.

— Нас приглашают?

— Тебя, — сказала Екатерина. — Отдельной строкой указано, что глава рода Читаловых приглашён по личному распоряжению государя-императора. Миша… такой императорской милости наш род ещё не знал…