Письмо в газеты я составил на следующий день после прогулки. Не потому, что злость прошла. Абсолютно нет. Она никуда не делась, просто остыла до состояния стали, которую уже можно не махать в воздухе, а точить. Статья о Екатерине лежала в ящике моего стола, аккуратно сложенная и перечитанная трижды, причём с каждым разом желание найти автора, редактора, заказчика и всю цепочку посредников становилось всё спокойнее. А спокойное желание мстить обычно куда опаснее вспышки.

Но для удара по Воробьёвым мне нужны были не только гнев и честь. Нужны были деньги, связи, новые рынки и то, чего в этом мире отчаянно не хватало: технологии.

Я слишком хорошо понимал собственное положение. В голове у меня лежал двадцать первый век, но лежал он не в виде подробных инженерных чертежей, а скорее в виде общего понимания, куда бежали рынки, какие продукты выстреливали, какие привычки людей можно было создать почти из ничего и какие отрасли меняли государства. Я знал, что растворимый кофе нужен, что газировка станет массовым продуктом, что концентраты можно продавать армии, что дешёвая прочная обувь способна перевернуть снабжение, а электричество рано или поздно должно выгрызть себе место даже в мире магии. Но между «знаю» и «могу построить» лежала пропасть.

В прошлом мире я руководил компанией, а не проектировал батареи, ткацкие станки, двигатели, телефонные сети и промышленные линии. У меня были идеи, коммерческое чутьё и понимание будущих рынков, но не хватало людей, умеющих превращать безумие в чертёж, чертёж в образец, а образец в производство. А раз в одиночку обучиться мне будет невозможно, то придётся таких новаторов отыскать.

Я написал коротко, сухо и достаточно дерзко, чтобы объявление не утонуло среди просьб о продаже дач, уроков французского и лечебных пилюль от всех болезней.

«М. А. Читалов, владелец ресторана „Славянская трапеза“ и производитель пищевых концентратов, ищет изобретателей, механиков, химиков, технологов и новаторов, имеющих практические разработки в области пищевой промышленности, материалов, транспорта, бытовой техники, хранения энергии и массового производства. Перспективные разработки могут получить финансирование, защиту и содействие в выводе на рынок. Просьбы направлять письменное описание, расчёты и сведения о прежних испытаниях по адресу ресторана».

Екатерина прочитала объявление, подняла на меня глаза и некоторое время молчала.

— Ты хочешь, чтобы все городские безумцы начали писать нам письма?

— Не все. Только те, у кого хватит денег на бумагу и марку.

— Утешил.

— Катя, среди ста безумцев может оказаться один человек с полезной идеей. Среди тысячи — десять. Если мы найдём хотя бы двух, объявление окупится.

— А если найдём только тысячу безумцев?

— Тогда поручим Петру Ивановичу изобрести из них новый бульон.

В тот же день через Носова я занялся охраной. После нападения у типографии, крушения дирижабля, визитов Тайной полиции и статьи против Екатерины стало ясно: прежние меры больше не подходят. Носов один был хорош, но один человек не может одновременно следить за домом, рестораном, цехами, поставками, сёстрами и моей привычкой влезать туда, где стреляют.

— Мне нужны люди. — объявил я ему в кабинете ресторана. — Только вот картонных швейцаров мне вообще не надо. Желательно отыскать ветеранов с боевым опытом. Хоть из тех же африканских полков набирать.

— Сколько платить готовы?

Я назвал сумму. Он подумал, почесал подбородок и сказал:

— На хороших хватит не всех. На надёжных — трёх-четырёх. Остальных позже.

— Начинайте с надёжных.

— Тогда беру двух бывших армейских из охраны складов, одного старого городового, которого выгнали за то, что не захотел закрывать глаза на поборы, и парня с Аляскинской линии. Тот нервный, зато ночью слышит лучше собаки.

— Проверите лично?

— Уже начал бы, если бы не разговаривал. Позволите приступать?

— Конечно. — я кивнул. — Необходимые средства у Екатерины получите.

Через три дня у ресторана, цехов и дома появилась новая охрана. Не слишком броская, но заметная ровно настолько, насколько требовалось. Швейцар у входа получил напарника. У цехов ввели журнал посетителей. Курьеров начали осматривать при входе. Поставщиков встречали не мальчишки, а люди, способные отличить мешок муки от мешка неприятностей. Сёстрам назначили сопровождение, и Вера попыталась возмущаться только один раз, после чего Носов очень спокойно спросил, хочет ли барышня снова объяснять брату, почему его бумаги крадут в переулке. Удивительно, но Вера больше вслух не возмущалась, хотя и приобрела странную для её возраста привычку бубнить.

Я же быстро понял, что охрана может работать ещё и как реклама. В Москве после похищения с турнира люди стали настороженными. Богатые боялись ходить без сопровождения, купцы проверяли слуг, родители не отпускали детей одних, а светские дамы обсуждали не только новые шляпки, но и способы защитить экипаж от магического нападения. На этом фоне ресторан с крепкими людьми у входа, проверенными поставками и славой места, где хозяин пережил гранату, дирижабль и два покушения, вдруг стал не опасным, а надёжным. Кто-то даже сказал Екатерине, что у нас «спокойно, потому что Читаловы теперь знают цену безопасности». Вот уж воистину, любой нарыв можно назвать особенностью кожи, если придумать правильную вывеску.

У меня же вся неделя прошла в восстановлении. Я лечил ногу, занимался лёгкими упражнениями с воздухом, которые Вельяминов прислал с пометкой «без огня, без публики, без геройства», проверял отчёты по газировке, подписывал письма поставщикам, смотрел первые продажи в лавках и отвечал на предложения от газет. Бульонные кубики уходили стабильно, особенно через линии Гладковых и несколько рабочих столовых. Газировка продавалась неровно, но росла. Вокзал просил больше. Гимназический буфет требовал малиновую. Трактир у фабрики хотел партию дешевле и крепче по вкусу. Всё это радовало, но письма от новаторов начали приходить таким потоком, что радость быстро сменилась усталостью.

И Екатерина в очередной раз подтвердила силу своего чутья. Писали нам все. Человек из Твери предлагал вечный двигатель на основе «магического маятника и природной совести металла». Один отставной поручик уверял, что изобрёл сухую воду, которую можно разводить водой. Купеческий сын из Калуги прислал схему самоварного автомобиля на углях и молитвенном ходу. Дама из Петербурга уверяла, что нашла способ консервировать супы внутри янтаря, правда, есть их после этого было нельзя, зато «получалось весьма красиво для подарков». Трое разных людей предлагали улучшить газировку добавлением спирта, и каждый считал себя первооткрывателем.

Через пять дней я уже подумывал признать эксперимент провальным.

— Ещё одно письмо про двигатель на эфирной тяге, и я начну отвечать матом, — сказал я, отодвигая очередную пачку.

Екатерина сидела напротив, проверяя счета, но на этот раз даже не стала ругать меня за грубость.

— Я предупреждала.

— Да, и я почти готов признать твою правоту.

— Почти?

— Полное признание подорвёт мой авторитет главы рода.

— Миша, твой авторитет уже пережил многое. За несколько недель ты сделал достаточно, чтобы можно было позволить себе несколько ошибок. По крайней мере, наш прибыток вырос в шесть раз, если отсчитывать от момента смерти отца.

Я соглашался и именно в этот момент мне на глаза попалось уже что-то стоящее. Бумага была простая, почерк неровный, но не безграмотный. Писал некто Егор Матвеевич Рыжов из Томска, мастер-химик при кожевенной артели, а позже самостоятельный изобретатель. Уже с первых строк стало ясно, что передо мной не фантазия, а практический человек. Он описывал способ изготовления дешёвого прочного материала на основе плотной хлопчатой ткани, пропитанной смесью каучуковых, смоляных и масляных составов с последующей горячей обработкой. Материал должен был имитировать часть свойств кожи: держать влагу, сопротивляться истиранию, гнуться без быстрого разрушения и стоить в разы дешевле хорошего сапожного сырья.

— Кирза…

Не тем словом, не той рецептурой, не в промышленной зрелости, но направление было именно туда. Я давно думал об этом. Дешёвая армейская и рабочая обувь в Империи могла стать золотой жилой, особенно если вспомнить разговор с Курковым и вечные проблемы снабжения. Но самому лезть в материалы я пока не решался. Слишком много химии, испытаний, производственных нюансов, требований к прочности и сопротивления рынка. А тут человек уже прошёл часть дороги, оставалось его только подтолкнуть, придать необходимый импульс.

Рыжов писал, что пытался предложить образцы армии и жандармерии. Его даже выслушали в нескольких канцеляриях, но после первых же испытаний к нему пришли люди от обувных производителей. Не угрожали прямо, конечно. Просто объяснили, что кожа веками была материалом достойным, проверенным, благородным, а всякие искусственные заменители вредят ногам, рынку, ремеслу и, вероятно, духовному состоянию подданных. Затем у него возникли проблемы с поставками ткани, каучука, смолы и арендой мастерской. Один пожар. Два отказа в кредите. Странная проверка. Намёк, что Томск большой, но возможности человека в нём маленькие.

Я отложил письмо и долго смотрел на подпись.

— Что? — спросила Екатерина.

— Кажется, нашёл человека, которому не хватило не ума, а крыши.

— В смысле покровительства?

— В смысле возможности сражаться с теми, кому его идея опасна. Обувщики не хотят, чтобы кожа потеряла исключительность. Армейские поставщики не хотят пересматривать контракты. Чиновники не хотят ссориться с теми, кто уже платит. А простой изобретатель без рода, денег и защиты быстро понимает, что хорошие материалы горят не хуже плохих.

— Ты хочешь его принять?

— Я хочу, чтобы он приехал в Москву. И чтобы доехал. Желательно в целости и сохранности.

Ответ я написал сразу. Приглашал Егора Матвеевича прибыть для личной встречи, обещал оплатить дорогу, проживание и обеспечить безопасность. Последнее слово подчеркнул отдельно. Потом позвал Носова и попросил найти людей на вокзале, чтобы встретили изобретателя, когда придёт ответный телеграф.

— Из Томска дорога не близкая, — сказал Носов. — Если за ним уже смотрели, могут смотреть и дальше.

— Поэтому нам нужно знать раньше, чем он приедет.

— Сделаем.

Второе письмо нашлось вечером. На хорошей бумаге, с аккуратным инженерным почерком и с куда более странным содержанием. Автором был Павел Андреевич Кольцов, изобретатель и бывший владелец частной лаборатории в Подмосковье. Он предлагал мне рассмотреть разработку солевых батарей — дешёвых элементов накопления и отдачи электрического тока, основанных на растворах солей, металлических пластинах и особой мембранной перегородке. В письме было мало красивых слов и много схем, расчётов, пометок о плотности раствора, сроке работы, коррозии, возможной замене дорогих металлов и перспективах освещения малых помещений без кристаллов.

Я читал уже не моргая. Екатерина, заглянувшая через плечо, вдруг резко выпрямилась.

— Кольцов?

— Знаешь?

— Помню фамилию. Шесть лет назад была история. Взорвалась лаборатория в Подмосковье. Газеты писали, что он проводил опасные опыты с электричеством и едва не спалил соседнюю слободу. Потом его, кажется, отстранили от работ. Или запретили держать лабораторию. Или вовсе посадили. Уже не вспомню, сама не так интересовалась, но случай громкий тогда был.

— Найдёшь статью?

— Сергей найдёт быстрее.

Сергей действительно вернулся через полтора часа с пожелтевшей вырезкой шестилетней давности. Газета писала о «неосторожном экспериментаторе», «опасности электрических забав», «мудрости маготехнического надзора» и «необходимости ограничить работы, не имеющие достаточной практической пользы». На фотографии был виден сгоревший деревянный корпус лаборатории, рядом стояли чиновники, пожарные и какие-то люди в мантиях магической гильдии.

Несовпадения полезли почти сразу. Взрыв якобы начался в северной пристройке, где хранились кислоты, но на снимке сильнее всего была разрушена южная часть, где, судя по подписи к схеме, стояли опытные элементы. Соседние дома не пострадали, хотя статья пугала «едва не уничтоженной слободой». Кольцова называли безумцем, но не приводили ни одной жалобы до взрыва. Зато отдельно подчёркивалось, что магические кристаллы остаются надёжнейшим и безопасным источником бытового света, проверенным традицией и государственным надзором.

— Катя, — сказал я медленно, — а кто контролирует кристаллы для освещения, охлаждения и нагрева?

— Добыча — частично роды, частично казна, купеческие компании. Обработка — гильдии. Установка — лицензированные мастера, как частные, так и государственные. За сертификаты отвечают маготехнические палаты в губерниях. Почему спрашиваешь?

— Ты думаешь, лабораторию взорвали?

— Пока думаю, что статья выглядит так, как обычно выглядят статьи после хорошо оплаченной лжи.

Мысль, пришедшая следом, оказалась настолько простой, что от неё стало холодно.

Магия не просто замедлила электрические технологии потому, что людям было удобно пользоваться кристаллами. Маги, гильдии, поставщики, мастера и роды могли сознательно давить всё, что угрожало их положению. Не всегда приказом. Иногда отсутствием кредита. Иногда проверкой. Иногда пожаром. Иногда газетой, объясняющей, что новое опасно, а старое благородно и надёжно.

Мир не отстал сам. Его могли удерживать. Причём не какими-то высшими силами, а вполне земными интересами некоторых слоёв населения.

— Принимаем Кольцова, — сказал я.

— Это опасно.

— Именно поэтому принимаем. За опасностью часто скрывается достаточно большой куш.

Встречу назначили в ресторане через два дня.

Павел Андреевич Кольцов оказался худым мужчиной лет сорока, с впалыми щеками, длинными пальцами и взглядом человека, который слишком долго разговаривал с приборами, потому что люди отвечали хуже. Одет он был бедно, но чисто. Папку с чертежами держал так крепко, что костяшки побелели. В зал ресторана вошёл неуверенно, однако, увидев отдельный стол в кабинете и мою готовность слушать, постепенно собрался.

Он говорил быстро. Не красиво, не коммерчески, а именно с инженерной изюминкой. Солевой раствор, разность потенциалов, дешёвые пластины, защита от коррозии, срок службы, возможность собирать батареи в блоки, освещать мастерские, питать звонки, малые двигатели, лабораторные приборы. Он не обещал заменить кристаллы завтра. Не обещал чудес. Зато показывал расчёты, а это было куда ценнее.

— Главная трудность в мембране, — говорил он, наклоняясь над схемой. — Если она слишком пористая, элемент быстро умирает. Если плотная — падает отдача. Я нашёл состав, но после пожара потерял часть записей. Образцы сохранились только малые. Мне нужна лаборатория, материалы и защита от очередных проверок.

— Кто к вам приходил до пожара? — спросил я.

Кольцов замолчал, — Мастера из маготехнической палаты. Двое чиновников. Один человек от гильдии кристальных осветителей. Он был вежлив. Очень вежлив. Сказал, что мои опыты могут расстроить равновесие отрасли.

— А потом лаборатория взорвалась.

— Через месяц.

Мои рассуждения становились всё менее параноидальными и всё более неприятно правдоподобными. Именно в этот момент я заметил слежку.

Человек у окна в зале менял положение слишком редко, чтобы быть обычным посетителем, и слишком часто смотрел не на еду, а на отражение двери кабинета в зеркале. Шляпа надвинута низко, газета раскрыта на одной и той же странице, чашка нетронута. Раньше я мог бы не обратить внимания. Теперь Носов быстро лечил такую невнимательность.

Я поднял руку и едва заметно провёл пальцем по краю стола. Это был условный жест для Носова. И тот, стоявший у дверей кабинета, незаметно исчез. Вот только был и теперь его нет. Через минуту в зале что-то тихо стукнуло, кто-то удивлённо охнул, потом всё снова стало спокойно. Носов вернулся ещё через две минуты, уже с человеком в шляпе, которого держал за локоть так, что тот не решался даже дышать слишком активно.

— Документы чужие, — сказал Носов. — В кармане фотографии.

Он положил на стол несколько снимков. На всех них был Кольцов. Вот он у входа в ресторан, вот на улице, возле дешёвой гостиницы. И я, выходящий из машины пару дней назад.

Кольцов побледнел:

— Они снова…

— Кто? — спросил я.

— Не знаю. После пожара я иногда замечал людей. Потом они исчезли. Я думал, всё закончилось.

Шпион молчал. Носов чуть усилил хватку, и тот сглотнул, но героически решил не становиться разговорчивым без более убедительных причин.

— Передайте его Виктору Андреевичу Сомову, — сказал я. — С фотографиями. Пусть Тайная полиция узнает, кто у нас так интересуется солевыми батареями.

Носов кивнул и вывел человека. В кабинете стало тихо. Кольцов смотрел на снимки, Екатерина — на меня, а я — на чертёж батареи, лежавший рядом с пятном остывшего чая. Ещё утром мне казалось, что я просто ищу перспективные технологии. Теперь стало ясно: я открываю дверь не в мастерскую изобретателей, а в войну против отраслей, гильдий и родов, которым новое угрожает не меньше, чем мятежникам угрожала имперская полиция.

— Павел Андреевич, — сказал я, снова беря письмо Кольцова в руки. — Вам нужна лаборатория, материалы и защита. Мне нужны работающие образцы, расчёты и честность. Если вы готовы рискнуть ещё раз, дом Читаловых готов рискнуть вместе с вами.

Кольцов долго смотрел на меня. Потом медленно кивнул.

— Готов.