Перед новогодними каникулами учительница музыки повела класс Шалунова в театр оперы и балета на постановку «Щелкунчика».

– Ребята, я прошу вас сидеть тихо, чтобы никому не мешать. Смотрите очень внимательно, не отвлекайтесь. На следующем уроке мы будем говорить об этой волшебной истории и чудесной музыке Чайковского, обсуждать представление и делиться впечатлениями, – сказала она и раздала всем билеты. – От этого зависят ваши четвертные оценки.

– У меня там пятёрка выходит, нельзя её портить, – сказал Шалунов Баловневу. – И это даже хорошо, что мы с тобой далеко друг от друга сидим. Будем молчать и смотреть.

– Это вряд ли. У тебя не получится молчать и смотреть. Ты ведь с Болтушкиной сидишь, – заявил тот, просмотрев билеты у себя и других. – У вас места рядом: у неё – одиннадцатое, у тебя – десятое.

– И что?

– А то, что я с ней уже сидел в классе, целую неделю, пока ты болел.

– И что?

– Что-что! У меня на той неделе пять записей в дневнике про болтовню на уроках и ужасное поведение… Не, с Болтушкиной сидеть не вариант. Поверь мне, ты пожалеешь. Лучше поменяйся с кем-нибудь, пока не поздно. Только не со мной. Я с ней больше не сяду.

– Что я, с какой-то Болтушкиной не справлюсь? – пожал плечами Шалунов. – Просто не буду обращать на неё внимания.

– Ну-ну, – усмехнулся Баловнев. – Как знаешь. Я предупредил.

Спектакль начался. Шалунов смотрел на сцену. Он не поворачивался в сторону Болтушкиной и постоянно ждал, что она начнёт его дёргать и отвлекать. Но она почему-то не начинала. Шалунов осторожно скосил глаза влево. Взгляд Болтушкиной был устремлён вперёд, она замерла, заворожённо следя за действием, и только слегка покачивала головой в такт музыке. И не делала попыток заговорить со своим соседом. Совсем никаких. Ну просто нагло игнорировала. Как будто его и не было вовсе. Как будто он пустое место.

Шалунов даже обиделся. Что это за пренебрежение к своим же одноклассникам?

– Эй, Болтушкина, – прошептал он. – Подвинься, ты весь подлокотник заняла.

Болтушкина повернулась и непонимающе взглянула на него.

– Ты мне мешаешь, – Шалунов пихнул её локтем. – Убери.

Та подвинулась и убрала руку с подлокотника. Молча. Не возразила, не возмутилась. Ни слова не сказала. И снова уставилась на сцену. Шалунов заметил упавшую программку, поднял и сунул ей в руки.

– Ты чего мусоришь? На, возьми и больше не роняй.

Болтушкина взяла листок, и снова молча. Даже не поблагодарила. Даже головы не повернула. Шалунов возмутился. Ну это уже совсем ни в какие ворота!

– Болтушкина, – вновь зашептал он. – А, Болтушкина?

Но та лишь недовольно отмахнулась. Как от надоедливой мухи. Шалунов совсем рассердился. С Баловневым, значит, можно болтать все уроки напролёт, а ему нельзя и слово сказать? Какое там слово, даже голову повернуть не хочет!

– Болтушкина, – Шалунов чуть повысил голос. – Ты зачем так надушилась? Дышать же нечем! Я сейчас чихать начну.

– Ничем я не душилась. Это не от меня пахнет, – прошипела Болтушкина в ответ. – От какой-нибудь тётеньки.

О, заговорила, обрадовался Шалунов. Ну то-то!

– Болтушкина, а тебе нравится спектакль?

– …

– Нравится?

– Что?

– Спектакль нравится?

– Да нравится, нравится…

– А ты Чайковского любишь?

– А?

– Любишь, говорю, Чайковского?

– Угу…

– А ты такую музыку сможешь сыграть?

– …

– Болтушкина!

– …

– Болтушкина, ты глухая? Слышишь меня?

– Да чего тебе?

– Ты сможешь вот это на своей скрипке напиликать? Па-па-па-па-а-а – па-бам…

– Шалунов, ты что ко мне пристал?! Дай посмотреть!!! – рассердилась Болтушкина и шлёпнула его программкой по макушке.

Он в ответ пихнул её локтем.

Она треснула его кулаком по коленке.

Он наступил ей на ногу.

Она обозвала его дураком набитым.

Он обозвал её чокнутой болтушкой…

На них отовсюду зашикали, а учительница, сидящая впереди через два ряда, оглянулась и обожгла их выразительным взглядом.

– Надо было меня слушать, – сказал Баловнев на следующий день, глядя, как учительница музыки записывает гневное замечание в шалуновский дневник. – Я тебя предупреждал: с Болтушкиной сидеть – вообще не вариант.