Месяц реабилитации в Москве. Снял квартиру – небольшую, в центре, с высокими потолками и старым ремонтом. Тихо, чисто, никакой стрельбы.

Первая неделя – кайф. Сплю до обеда, ем что хочу, гуляю по городу, смотрю на людей. Они живут обычной жизнью: работа, семья, пробки, кафе. Для них война – где-то там, в новостях.

На второй неделе начинаю сходить с ума.

Не могу без дела. Без запаха пороха. Без своих. Без того, чтобы кто-то рядом дышал, матерился, прикрывал спину.

Ночью не сплю. Смотрю в потолок и вижу лица. Егорыч, Серёга, Михал, Саня. Лена.

Особенно Лена.

Днём хожу по улицам и ищу её среди прохожих. Понимаю, что бред, но не могу остановиться.

Звоню пацанам. Гвоздь говорит: «Ты давай, выздоравливай. Мы тут без тебя скучаем». Малой орёт в трубку: «Карты без тебя не те!».

А я сижу на кухне, курю в форточку и думаю: а нужен ли я им там? И нужен ли я здесь?

Вопрос: вернут ли в строй или спишут? С таким ранением могут и комиссовать. Тогда что? Жить обычной жизнью? Работать, жениться, растить детей?

Я не знаю.

Выхожу на улицу. Москва вечерняя, огни, машины, люди спешат по своим делам. Смотрю на них и понимаю: я уже не такой. Я другой. Я там, в 41-м, в 43-м, в Сталинграде, в штрафбате, в разведке, я с пацанами из гру из 2026 . Я с ними. С теми, кто там.

Телефон звонит. Достаю, смотрю на экран. Номер незнакомый, но я почему-то знаю, кто это.

– Громов? – голос из штаба. – Через неделю комиссия. Готовься.

– Понял, – говорю.

Кладу трубку. Смотрю на небо. Звёзды. Те же, что и там, над мостом, над Сталинградом, над той избой, где мы пили чай с пацанами.

– Я вернусь, – говорю тихо. – К вам. Когда-нибудь.

Иду домой.