Разбудили криком: «Подъём, шваль!».

Вскочили. Конвойные с автоматами уже в проходе, орёт старшина, рожа красная, глаз бешеный:

– На улицу! Бегом!

Вылетели. Утро серое, холодное, туман над лесом. Построили в две шеренги.

Вышел командир роты – капитан, лет тридцать пять, уставший, с сединой в висках. Посмотрел на нас, как на пустое место.

– Слушайте сюда. Вы – штрафники. Бывших званий нет. Бывших заслуг нет. Вы здесь, чтобы кровью смыть вину. – Он обвёл взглядом строй. – Сегодня пойдёте в дело. Немцы прорвали оборону, надо затыкать дыру. Вас кинут туда, где жарче всего. Кто выживет – может, восстановят. Кто побежит – расстрел. На месте. Без суда.

Пауза.

– Вопросы?

Тишина.

– Разобрать оружие! Через час выступаем.

Пошли разбирать. Винтовки старые, у кого мосинки, у кого трофейные немецкие, у кого вообще одна граната на двоих. Автоматов ни у кого. Только у конвоя.

Я взял мосинку. Привычная, надёжная. Проверил затвор, приклад, прицел. Всё работает. Патронов дали мало – по обойме. Значит, в бой идём не стрелять, а умирать. Или в рукопашную.