Прибытие в село. Штаб.

Вышел к восьми вечера. Село какое-то, избы, наши. Часовой окликнул, я сказал кто, пропустил. Спросил, где штаб. Ткнул пальцем.

Захожу. В избе темно, окна занавешены, горит коптилка. За столом двое – капитан и лейтенант. Капитан карту карандашом чертит, лейтенант в трубку орёт: «Связи нет, говорю!». В углу мужик в гражданском, но с наганом на поясе – особист, взгляд тяжёлый.

– Ты кто? – капитан поднял голову.

– Красноармеец Громов. Из разбитой группы. Вышли к реке, попали под обстрел, наших потерял. Вышел к вам.

– Откуда идёшь?

– От реки. Километров восемь, может, десять.

– Один?

– Один.

Капитан кивнул лейтенанту, тот вышел. Особист подошёл ближе.

Разговор с особистом.

– Документы.

Я достал красноармейскую книжку – на имя Громова, того, убитого. Он полистал, посмотрел на меня, на бумагу, снова на меня.

– Как в этой мясорубке уцелел?

– Повезло. Немцы танк подогнали, я в лес ушёл. Там темно, они не полезли.

– Повезло, значит, – он усмехнулся, но как-то невесело. – А форма на тебе чья? Не казённая вроде.

Я внутренне напрягся. Форма и правда была та, в которой я пришёл из 2026-го, но за время боёв она так изодралась, перемешалась с красноармейским обмундированием, что уже и не поймёшь.

– Своя. Ещё с довоенной. В ней и призвали.

– Из какой области?

– Орловской. Из-под Орла я. Браконьерил до войны, по лесам шастал. Там форма другая нужна была, чтоб не заметили.

Он хмыкнул, покрутил документ в руках, отдал.

– Браконьер, значит. А дерёшься как надо. Я таких «лесных» насмотрелся уже. Ладно, иди. – повернулся к столу, потом снова глянул. – Ты это… Если ещё раз к реке пойдёшь, головой верти. Там теперь немцы плотно сели.

Я кивнул. Капитан махнул рукой:

– Иди к старшине, скажи – накормить и определить на ночлег. Завтра в строй.

Я вышел. На улице лейтенант курил, кивнул мне: «Живучий ты». Я не ответил. Пошёл искать старшину.

Старшина и ночлег.

Нашёл его быстро. Дядька лет сорока, усталый, в прожжённой гимнастёрке. Он глянул на меня мельком, ткнул пальцем в сторону избы через дорогу:

– Там свободные нары есть. Щи в котле, хлеб возьми у повара. Завтра в пять подъём, не проспи.

Я зашёл в избу. Темно, кто-то храпит, кто-то ворочается. Нашёл свободные нары, сел. Есть не хотелось. Сидел, смотрел в стену.

Встреча с незнакомым бойцом.

– Ты с какого батальона? – голос из темноты.

Я обернулся. На соседних нарах сидел парень, ровесник, в перепачканной гимнастёрке, рука перевязана.

– Из разведроты, – ответил я. – А ты?

– Я из третьего. Выходили из окружения. Половины уже нет. – Он помолчал. – Слышал, вы тоже попали?

– Попали, – коротко ответил я.

Он кивнул, будто всё понял без слов. Потом спросил:

– А ты сам откуда?

– Из-под Орла.

– А я из Воронежа. – Он усмехнулся. – Земляки, выходит. Только вот встретились где…

Я не ответил. Он вздохнул, откинулся на нары, уставился в потолок.

– Думаешь, выберемся? – спросил он тихо.

– Выберемся, – сказал я, хотя сам не знал, верю ли в это.

– А если нет? – он повернул голову.

– Тогда хотя бы не зря. – Я посмотрел на свои руки. – Всё, что было до этого, – зря было. А это уже нет.

Он долго молчал. Потом сказал:

– Странный ты, Громов. Но, может, такие сейчас и нужны.

Я не ответил. Он через минуту заснул.

Мысли перед сном.

А я сидел и думал. О пацанах, которых потерял. О том, что теперь я здесь всерьёз и надолго. О том, что дома, в 2026-м, меня никто не ждёт, а здесь – ждут. Каждый день. Пули, мины, бой. И эти люди, которые смотрят на меня и верят, что я знаю, что делать.

А я не знал. Я просто хотел выжить. И чтобы они выжили.

За окном было тихо. Где-то далеко ухало – арта. Я лёг, закрыл глаза. Сон не шёл. Но я знал одно: завтра снова встану и пойду. Потому что выбора нет. И потому что, как ни странно, я здесь был нужен.