Задача – с чувством, с толком, с расстановкой расписаться в собственной трусости – из числа неразрешимых. “Писать свои Memoires заманчиво и приятно. Никого так не любишь, никого так не знаешь, как самого себя. Предмет неистощимый. Но трудно. Не лгать – можно; быть искренним – невозможность физическая. Перо иногда остановится, как с разбега перед пропастью – на том, что посторонний прочел бы равнодушно. Презирать (braver) суд людей не трудно; презирать суд собственный невозможно” (Пушкин – Вяземскому, от 12 сентября 1825 года).

Вот именно! Легко читателю: пробежал по диагонали на сон грядущий чью-то постыдную исповедь, зевнул – и на боковую, а автору с этим жить. Кстати, я намеренно написал “постыдную”, а не “позорную” – “дьявольская разница”!

Стыд в родстве со внутренней стужей и отвратительным одиноким перечитыванием собственных художеств. А самолюбивые муки позора – “всего лишь” страх огласки, вынесения сора из избы! Каким пустяком в сравнении с неизбывным стыдом кажется суетливый позор, но сколько на счету этого мелочного переживания преступлений! Взять хоть убийство на дуэли длинноволосого кудрявого рифмоплета, раз уж я то и дело ссылаюсь на Пушкина.

А теперь по неписаным законам эссеистики пробил час случая из жизни – человеческой, так сказать, красочки. Замысел сборника ведь как раз и состоит в том, чтобы сделать тайное явным!

Дудки!

Здесь есть риск впасть в отрицательную гордыню и ненароком оказаться в положении Фердыщенки из “Идиота”: промахнуться и сознаться не в обаятельной слабости, а в чем-то вовсе скверном.

Не говоря уже о том, что имеется в такого рода покаяниях маленькая хитрость, даже не одна. Человек кающийся убивает сразу двух зайцев: обнуляет грех, а попутно сам любуется и другим предлагает полюбоваться на свою совестливость. Так что – нет!

Лучше – несколько общих мест. С биологической точки зрения человеческие пороки: трусость, похоть, жадность, жестокость и проч. – самые что ни есть природные достоинства, поскольку обеспечивают приспособление и выживание. “Жук ел траву, жука клевала птица, хорек пил мозг из птичьей головы…” (Н. Заболоцкий). Отказываясь идти на поводу доисторических навыков, мы сопротивляемся миллионам лет естественного отбора – это, надо полагать, очень непросто.

В каждом чувстве немало разновидностей: для одного любить – значит жертвовать своими интересами, а для другого – тиранить. Вот и трусость трусости рознь. Так что ни про себя, ни про других мы не можем сказать с уверенностью, кто на чем сломается, – поэтому пожалеем друг друга, какие мы бедные-несчастные с каплей на носу и косноязычным пересказом 66-го сонета на устах!

В лучшей книге на свете, “Хаджи-Мурате”, Лорис-Меликов, адъютант кавказского наместника князя Воронцова, записывает со слов героя повести историю его жизни. Тот доходит до коварного убийства своего названого брата – ханского сына.

Хаджи-Мурат остановился, загорелое лицо его буро покраснело, и глаза налились кровью.

– На меня нашел страх, и я убежал.

– Вот как? – сказал Лорис-Меликов. – Я думал, что ты никогда ничего не боялся.

– Потом никогда; с тех пор я всегда вспоминал этот стыд, и когда вспоминал, то уже ничего не боялся.

О как!

Мне-то обычно задним числом кажется, что будь в моем распоряжении хотя бы секунд 25–27 на обретение самообладания, я бы не сплоховал. Вероятно, смелым людям, чтобы собраться с духом, нужно меньше времени.

Люди робкого десятка, давайте с восторгом относиться к проявлению чужой отваги! Храбрый человек не меньшая редкость, чем Майя Плисецкая или Иегуди Менухин!

А завершу я миниатюру на эту щекотливую тему строками Омара Хайяма[22]. Правда, речь в рубаи идет не о житейском малодушии, а о метафизических терзаниях, но все-таки —

2021