Хорошо сказала Белла Ахмадулина:
Любовью жегся и любви учил
вид полночи. Я заново дивилась
неистовству, с которым на мужчин
и женщин человечество делилось.
Любовное неистовство овладело мной впервые в четыре года (ничего из ряда вон, известное возрастное явление). Я имею в виду мою горькую страсть к Симоне Синьоре, не буду повторяться.
А впервые воспел я морок любви лет в десять. Отец соседки по парте, Люси В., был военным, и его перевели служить в другой город. Жена и дочь последовали за ним, сердце мое было разбито, я взялся за перо.
поэма
(печатается в сокращении)
I
О, до сих пор главу мою
Теснят о ней воспоминанья.
Я вспоминаю тонкий стан
И ручки нежной пожиманье.
Когда она, как птичка щебеча,
Со мною на одной скамье сидела,
И все в моей душе так пело,
Как будто уж пришла весна.
Но вот промчался слабый миг
Большого для меня блаженства.
Она уехала надолго, навсегда,
И с нею дерзкий мой соперник!
II
………………………
………………………
………………………
………………………
………………………
III
О, о с каким бы стервененьем
Воткнул ему б я шпагу в грудь!
О, о с каким бы наслажденьем
Увидел б я в его глазах
Полну предсмертной муки муть.
О нет, не надо, дорогая,
Неужто не любила ты меня
И не сбираешься любить
И хочешь ты меня убить
За мой поступок дерзновенный.
О боже, брежу я:
Ведь самозванца не убил,
Любви твоей не заслужил.
IV
(Прошло 20 лет)
…Стареть я стал,
И не увидел я ни разу лица ее.
Да и она, наверное, не та,
Что девочкой пленяла мои взоры.
С соперником моим
Я продолжаю всё раздоры.
Мы дрались с ним уж 20 раз,
И светских мы чужды проказ.
И только в бое охмелев,
Находим с ним мы вдохновенье
На эти краткие мгновенья.
V
Я как-то раз по городу бродил,
От скуки и тоски стараясь убежать.
О ней, о избранной моей,
Старался я не вспоминать.
Главу мою венчала седина.
“Здорово, старина!” —
Сказал мне парень проходящий
И прикурить спросил.
Иду я дальше, вдруг зашел
В какой-то мне знакомый двор,
И там вели старухи спор.
“Нет!!!
Там ее похоронили,
Вон три букета на могиле…”
И слыша эту болтовню,
Я понял – вот, мой час настал,
Она погибла, я ж не знал
И от тоски к ней погибал.
Мгновение и дрожь в ногах —
И я безжизненный упал!
Сейчас, пока я правил орфографию детского опуса, мне пришло в голову украсить его онегинскими интригующими строфами отточий, хотя, судя по некоторым стилистическим выкрутасам, малец был немного знаком с русской классической поэзией.
Лет через сорок после создания этой поэмы я написал роман о любви – “НРЗБ”, ну, написал и написал. Но задним числом я обнаружил, что в общих чертах коллизия этой прозы (герой переживает любимую женщину, в придачу узнает о ее смерти из постороннего случайного разговора, пожизненный счастливый соперник, поединок) совпадает с моей же детской графоманией! Вот тебе и свобода! Граммофонная игла, скользящая по бороздке, извлекая звук, тоже вольна вообразить себя свободной, но мы-то знаем цену ее самодеятельности и самостоятельности!
“Назад, назад!” – как окликал себя покойный друг, чувствуя, что разговор становится чрезмерным. Дальше сияют головокружительные ледяные вершины метафизики, прочь отсюда вниз, причем – в телесный!
В раннем отрочестве я опасался, что, если все-таки дойдет до дела, я не попаду в женщину, потому что у меня торчал вертикально вверх, а женский вход, по моим расчетам, находился в плоскости пупка, только ниже – в треугольнике волос. Но на склоне лет не без гордости свидетельствую: те несколько раз, что женщины уступали моим мольбам, прицельному красноречию или железной логике, я все же достигал желаемого.
А теперь – снова возьму чуть выше.
Три яруса великого чувства: страсть, любовь, жалость. Границы любви размыты – она уже не страсть, еще не жалость. С возрастом я, разумеется, превозношу жалость как наиболее гуманный вид приязни. Материалистическое объяснение такой возрастной метаморфозы напрашивается само: жестокий гон молодости далеко позади, уровень тестостерона (будь по-вашему, по-базаровски) падает и уже не шибает в голову, Акела сплошь и рядом промахивается и просит у жизни пардона: пожалей-де.
Страсти сеют разрушение, их красоту Лермонтов, знавший в предмете толк, назвал безобразной.
Любил и я в былые годы,
В невинности души моей,
И бури шумные природы,
И бури тайные страстей.
Но красоты их безобразной
Я скоро таинство постиг,
И мне наскучил их несвязный
И оглушающий язык…
Трудно сказать, знаком ли я именно с этой стихией – здесь у каждого личный предел. Если что похожее и вспоминается, то нервотрепка, достоевская беготня по городу и свои же собственные задумчивые взгляды в лестничный пролет.
Судя по всему, я легко отделался, а вот одного моего товарища страсть опалила и даже сгубила, причем в прямом смысле слова.
Он был буйного нрава. Дядя Ерошка из “Казаков” мог бы сказать о нем с одобрением: “Вор, пьяница, охотник”. И в придачу – умница и книгочей. Помню, на вопрос, что он читает, приятель мой с наглой улыбкой ответил: “Да уж как-нибудь не вашего брата-стихоплета, а Якова Бёме”. Талантливый экономист, он содержал семью – жену и сына-школьника – в достатке. Весел был чрезвычайно, о лучшем собутыльнике я и мечтать не мог. Он, случалось, гулял от жены и, как я узнал от него же, развратничал, за что и поплатился: влюбился в женщину, с которой они с приятелем баловались любовью втроем, и терзался.
Я видел эту женщину, он однажды возил меня к ней в гости в спальный район и волновался, как подросток. Ничего особенного, во всяком случае никаких бросающихся в глаза примет la femme fatale. Женщина как женщина – за тридцать, миниатюрная, средней миловидности, в старых тапках и поехавших на круглом колене колготках. Помню, что на плите что-то пригорало и в захламленной квартире довольно неприятно пахло съестным.
Потом житейские обстоятельства развели нас. Доходили слухи, что он стремительно спивается, что семья его разрушена, несовершеннолетний сын ушел из дома и т. п. Мы не виделись много лет, я соскучился по нему, стал наводить справки, а он, оказалось, умер – и уже давно.
Что же касается меня, моя первая сознательная любовь, с которой можно начинать донжуанский список, скорее обескуражила меня, потому, наверное, что была взаимной.
Любовь нагрянула на даче в каникулярное лето. Я перешел в восьмой класс, девушка заканчивала школу и, о чудо, благоволила ко мне. В июне она сдала выпускные экзамены, в июле – вступительные в институт, август коротала на даче. Все шло по прописям: ночь, свидание, соловьи, звезды… (Какие, на хрен, соловьи в августе?!) Я осмелел и приобнял возлюбленную. В молчании мы в обнимку прошли трижды до автобусного круга и мимо продуктового ларька обратно, правая моя рука, лежавшая на девичьем плече, вскоре затекла, ныла и отвлекала. Отвлекала от чего? Взрослое мужское поведение было мне заказано, хотя бы психологически, и я, как забывший роль актер, ждал шепота суфлера, но попусту. Точней, как троечник у доски в ожидании подсказки. В довершение все сильней хотелось по малой нужде, но я стеснялся отлучиться. Когда я ткнулся наобум поцелуем, моя возлюбленная закрыла лицо руками и попросила больше этого не делать. Рассвело. А через неделю-другую и каникулы кончились.
Так что мое любовное поприще началось скромно и припоминается смутно.
Последующие увлечения были по преимуществу несчастливыми, оттого, вероятно, их крепче запомнило мое неблагодарное сердце.
2024