Умер Михаил Соротокин – один из самых недюжинных людей, встреченных мной в жизни. Если бы не личное знакомство, я счел бы такой характер и поведение писательской выдумкой.

Году в семьдесят пятом или шестом я пришел устраиваться сезонным рабочим в Памирский гляциологический отряд. В сыром и захламленном полуподвале где-то в Черемушках со мной потолковал о том о сем немногословный начальник партии, атлетического сложения и роста дядька, ранними залысинами, сединой и удлиненным лицом с ясными глазами и запавшими щеками похожий на Николая Угодника; к старости-то он стал и вовсе иконописен.

С формальностями было покончено, в экспедицию меня брали, я простился и пошел к выходу. В дверях я обернулся на неожиданный вопрос: “Ты, извини, не красный?” Я оторопел – и было от чего. “А то я красных в свою экспедицию не беру, только вчера одного парня из ВПШ отшил”. С таким спокойным почвенным антисоветизмом я ни до знакомства с Соротокиным, ни после не сталкивался.

Мальчиком он рос в Сибири на “химии” и, чтобы поменьше соприкасаться с грязью и ужасом тамошней жизни, все свободное время проводил в тайге, поэтому в лесу чувствовал себя как дома, читал следы и ориентировался будто зверь. Меня, помню, развеселило, что в Москве уже за рулем своего “запорожца” он сверялся не с атласом автомобильных дорог, а слюнил палец и высовывал его в окно, чтобы сообразоваться со сторонами света, – так мог вести себя в городе Дерсу Узала.

В молодости он был выдающимся спортсменом, в том числе спелеологом и альпинистом, поэтому, что такое товарищество, мужество, опасность и даже гибель, знал не понаслышке. Он с юных лет умел добывать у природы пропитание, готовить, строить жилье, шить одежду и собственноручно зашивать на себе раны. С таким запасом энергии и самостоятельности просто невозможно было до глубины души не презирать советскую власть, контролировавшую каждый наш шаг и учившую соотечественников уму-разуму с ясельного возраста и до последнего вздоха. Он всё мог и жил бы исключительно на свой страх и риск, если бы не это идейно-социальное извращение.

Как многие люди, наделенные большой физической и духовной силой, он, возможно, был нелегок в быту, потому что плохо примерялся к скромным возможностям окружающих. Мне, говоруну и выходцу из говорливой среды, были внове такая теснота слова и дела. Помню, я дал ему на две-три ночи какую-то крамолу на прочтение и был неприятно удивлен, что он не возвращает книгу в срок. Возвращая с опозданием, Миша в свое оправдание сказал, что всё переснял и отпечатал в трех экземплярах, два из которых оставил на виду в двух больших столичных магазинах.

Не помню, чтобы он при всей силе характера громыхал и командовал, будучи начальником: он тихо гнул свое, не говоря о том, что его превосходство в полевых условиях было настолько неоспоримым, что мало кому пришло бы в голову перечить. Один раз на моей памяти он, впрочем, повысил голос. Мы медленно ползли темным вечером в “газике” по довольно гиблому серпантину, я дремал, когда меня разбудил окрик Соротокина, обращенный к водителю: “Э, ты что вытворяешь?!” В лагере я спросил Мишу, что произошло. “Он на всякий случай ехал с открытой дверью”, – ответил Миша.

В 1988 году с Мишей стряслась беда. Мастер на все руки, он не хотел прозябать с семьей на нищенскую зарплату младшего научного сотрудника академического института, поэтому в свободные дни старался подработать на какой-нибудь джеклондоновский лад – скажем, спиливать частями сверху вниз вековые сосны на дачных участках, чтобы они в падении не разнесли постройки. Дело было знакомое, и в задумчивости Миша перепилил страховочную веревку, рухнул всей своей тяжестью с большой высоты и остался инвалидом.

Я несколько раз навещал его в больнице и не мог без содрогания смотреть, как, превозмогая нечеловеческую боль, он делал им же изобретенную зарядку, чтобы нарастить мышечный бандаж вокруг разбитого вдребезги позвонка.

Освоившись со своей бедой, Миша стал сельским жителем – купил заброшенный дом под Малоярославцем в деревне на берегу Угры. Огород, сад, пасека – к такой жизни у него всегда лежало сердце, а теперь и выбора не было: с участью советского инвалида Михаил Соротокин, конечно, смириться не хотел. Сюда на каникулы наезжали и его домашние. Я был у него в гостях однажды, это на удивление красивые места.

Последние лет двадцать мы редко виделись с ним, а когда встречались, точек соприкосновения было немного. Вырождение деревни, произвол и разврат власти сделали моего приятеля сторонником социализма. Но я в этом мало что смыслю, а ему, в свою очередь, вряд ли близки были мои занятия.

И вот теперь эта честная жизнь закончилась; 8 октября после отпевания тело Михаила Соротокина предадут земле на церковном кладбище вблизи Угры.

Прощай, дорогой Миша!

2020