Важен не сам сон короля, но сны, которые он видит.

Когда Эффи оказалась в относительной безопасности на лекции Тинмью, Престон поднялся на лифте на третий этаж литературного колледжа. Двери уже закрывались, когда в лифт забежал ещё один студент. Первый или второй курс, судя по всему. Студент без стеснения глазел на Престона всю дорогу – сперва на лицо, затем на значок с драконом, затем вновь на лицо. У Престона пошли мурашки; он будто бы почувствовал мысли попутчика.

«Диверсант. Предатель. Аргантиец».

Когда Престон выходил из лифта, у него уже дрожали руки. Он дошёл до конца коридора, набрал воздуха для смелости и сразу толкнул дверь кабинета мастера Госсе. Он решил, что заслужил право вламываться без стука.

К его удивлению и облегчению, Госсе был на месте: развалился на стуле, закинув ноги на стол и покуривая сигарету. Должно быть, уже третью, четвёртую, а то и пятую: в комнате было так накурено, что Престону пришлось разгонять дым перед лицом рукой, чтобы не закашляться. Заметив Престона, мастер Госсе выпрямился и посмотрел на него горящими глазами.

– Элори, – выдохнул он. – Вас-то я и ждал.

– У нас вечером лекция, – натянуто сказал Престон. – Если вы забыли. Опять.

Госсе хохотнул.

– Вы же не ради лекции по ранним работам Аньюрина пришли. Давайте, присаживайтесь. Нам столько, сто-олько всего предстоит обсудить!

Изрядно поколебавшись, Престон опустился в кресло перед столом Госсе. Профессор нагнулся, открыл нижний ящик и выудил из него полупустую бутылку скотча. Щедро плеснул себе и взглянул на Престона:

– Будете?

– Нет, спасибо.

На часах было десять пятнадцать.

– Как хотите. – Госсе изрядно отхлебнул. – Пришлось осушить пол-бутылки, просто чтобы заснуть прошлой ночью. Сердце так колотилось, а мысли неслись ещё быстрее. У меня получилось, Элори! У нас получилось.

Вернувшись – проснувшись, – Госсе быстро собрал страницы дневника Ангарад и поспешил из Музея Спящих через боковую дверь, а Престон, не придя ещё толком в себя, пошёл за ним. Он не мог поверить в увиденное. В то, что ему приснилось.

– А что именно у нас получилось? – спросил Престон.

– Мы попали в мир грёз, конечно! – грохнул Госсе. – В царство магии и мифа, где сказки рождаются у морских нимф и всплывают на поверхность, в реальный мир, как дети-подмёныши, и там их выносит на берег, где их обнаруживают верующие. – Он понизил голос и продолжил: – Вы-то не из таких, верно?

Престон поджал губы. Не моргая он встретил жадный взгляд Госсе, но промолчал.

Он ждал, что профессор разгневается, но вместо этого Госсе посмотрел на него с какой-то неуверенной приязнью.

– Элори-Элори, – сказал он, покачивая головой. – Вас хоть мечом пронзай, а вы всё равно будете спорить со сталью, заливая пол кровью. Вы слишком молоды для такого стойкого скептицизма. Вам кто-нибудь это говорил?

– Нет, – ответил Престон, – едва ли.

Мама частенько сокрушалась, что ему не хватает веры, но так поэтично свои переживания она ни за что бы не выразила.

– Что ж, значит, мой ритуал должен быть мощнее, чтобы преодолеть стену вашего скептицизма. – Госсе допил скотч. – Мощь Спящих… Даже я раньше сомневался, но это доказательство несомненно. Хмм… в самом деле, ваше развенчивание славы Мирддина стало большей проблемой, чем я ожидал.

– Это же вы послали меня в Хирайт! – Престон не удержался от горечи в голосе. – Вообще-то это была ваша теория, ваши научные изыскания…

Госсе отмахнулся.

– Не станем застревать в деталях. Важно другое: бросить все усилия на это новое направление исследований. На этот… этот мир грёз. Это восхитительное тайное место. Это… как бы вы его назвали, Элори?

– Это дворец, – ответил Престон. Ответ вырвался сам по себе; слова будто оказались у него на языке раньше, чем в голове. Получив от Госсе лишь поднятую бровь, он замялся: – Разве не так?

– Хмм… – лаконично ответил Госсе. – Ну, нам совершенно точно нужно открыть энергичную кампанию по сбору данных! На осмотр нам было дано лишь несколько минут, прежде чем нас грубо выдернули из сна. – Он переплёл пальцы и уложил на них голову. – Нужно найти способ остаться подольше. Способ подчинить этот мир грёз нашим желаниям.

Престона охватил ужас.

– Вы собираетесь вернуться в музей.

– Может быть, – ответил Госсе. – А может, и нет. Кто знает, вдруг получится попасть в этот мир без помощи, без близости магии Спящих. Как бы то ни было, попробовать стоит. Было бы куда удобнее, если бы нам не приходилось закрывать самую посещаемую выставку города каждый раз, когда нам захочется отправиться в мир грёз.

С этим трудно было не согласиться. К тому же лишь вопрос времени, когда куратор узнает Престона. Это была лишь одна из тысячи причин, почему план Госсе не выдерживал никакой критики. Сложно было найти помощника хуже для задачи доказать существование ллирийской магии, чем Престон Элори: диверсант, предатель и аргантиец.

Но… в подводном мире его так никто не звал. Там не было ни паспортов, ни границ, ни усмехающихся студентов. Никаких забот, никаких неприятностей. Он был просто мальчиком… мужчиной?

И ещё он был сыном. Он мог бы попытаться обмануть самого себя, заставить себя поверить, что он согласился последовать за мастером Госсе, потому что в противном случае боялся вызвать гнев своего научного руководителя. Госсе был его единственной опорой в университете, единственным хоть сколь-нибудь влиятельным человеком. Это говорила мудрая, рациональная часть головы.

Но верх брала горящая, отчаянная, мечтающая часть. Та часть, которая просто хотела снова увидеть отца. Пусть даже это просто игра воображения. Пусть даже это шло вразрез с логикой и правилами, которым подчинялся мир Престона.

– Ладно. – Престон с трудом сглотнул. – Я с вами. Но лучше бы нам вести себя как обычно. Нам ни к чему подозрения, которые непременно возникнут, если мы, к примеру, не явимся на лекцию.

Обвинение не достигло цели. Госсе лишь вздохнул.

– Наверное, ты прав, Элори. Декан Фогг строго следит за любыми нарушениями правил. Не хотелось бы, чтобы он решил, будто я выскочка. Особенно учитывая, что я уже просил за тебя. – Он указал взглядом на значок в виде дракона на блейзере Престона. – Ну что ж! Займусь рутиной, а после лекции мы вновь отправимся в пучину вод!

Занятие уже началось, и все студенты собрались, когда Престон довёл мастера Госсе до аудитории. Опаздывать на собственное занятие было позорно, но Престон решил, что это всё-таки лучше, чем не прийти вовсе. Студенты немедленно выпрямились, когда мастер Госсе вошёл в двери. А когда следом появился Престон, на их лицах отразился сплав неприязни и недоверия. Один лишь Саути усмехнулся.

– Отлично, – скучающим тоном сказал мастер Госсе, устремляясь к доске. – Занятие будет посвящено Аньюрину Сказителю, самому первому Спящему Ллира, и его ранним работам, куда частично войдёт и его эпическая поэма «Нейриада». Мы будем читать эти произведения в переводе, хотя, разумеется, те, кто потрудился записаться на курс древнеллирийского, смогут погрузиться в творчество Аньюрина значительно глубже. – Кажется, он не собирался объяснять своё вчерашнее отсутствие. – Есть вопросы?

К величайшему недовольству Престона, руку поднял Саути.

– Да, мистер Саути?

– Спасибо, профессор. – Голос Саути буквально сочился маслом, как старая кастрюля. – Я просто хотел попросить вас представить вашего помощника.

«Ой, да пошёл ты…»

Эта мысль возникла в голове Престона так внезапно, что пришлось прикусить язык, чтобы не выпалить её вслух. Такая грубая вспыльчивость была ему несвойственна. Слова были как будто чужие.

– Разумеется, – ответил мастер Госсе. – Это Престон Элори, мой блестящий студент. Он также является легатом литературного колледжа, так что я надеюсь, что вы будете вести себя примерно. – Он шутливо поиграл бровями, и Престон вздохнул.

– Спасибо, профессор, – повторил Саути. – Рад знакомству, мистер Элори.

Престон не решился ответить, так что просто скупо кивнул. «И снова тебе полагается золотая медаль за педагогические достижения», – подумал он.

– Что ж, если больше вопросов нет, откройте, пожалуйста, Лоуса на седьмой странице. Надеюсь, вы все прочитали в свободное время вступление… – студенты зашелестели страницами, открывая нужное место, – … но буду признателен, если кто-нибудь перескажет суть.

Разодетый студент с запонками поднял руку, и Госсе кивнул ему.

– «Нейриада» – самое первое известное письменное произведение Ллира, – сказал студент. – Оно принадлежит перу Аньюрина Сказителя, менестреля при дворе первого ллирийского короля Нейрина. Она рассказывает о том, как король воздвиг великий город Каэр-Исель и победил аргантийских захватчиков, а также о том, как после был разрушен город. Фрагменты этой эпической поэмы были обнаружены в гробнице короля рядом с его телом, оригинал хранится в Музее Спящих под надёжной охраной. Перевод Лоуса считается основным переложением произведения Аньюрина на современный ллирийский, и в нём проделана огромная работа по сохранению поэтичности стихов Аньюрина.

Престон слушал эту речь, затаив дыхание, и уже жалел, что не умеет проходить сквозь стены. Студенты то и дело бросали на него взгляды, особенно на словах «аргантийские захватчики».

И может быть, несмотря на весь свой скептицизм, он был крайне наивен до сего дня – потому что никогда не думал о себе как об одном из этих завоевателей. Он верил, что он в равной степени наследует истории Ллира, его мифам и легендам. В паспорте стояло гражданство Ллира, до бабушки с дедушкой было всего двенадцать миль через условную границу. Мама пела ему в колыбели ллирийские колыбельные; кровь его была настолько же ллирийской, насколько аргантийской.

Но вот, чего он раньше не понимал: нельзя заставить мир видеть тебя так, как ты того хочешь. Вместо этого мир давил на него, лепил под себя, сминал, пока Престон не становился тем, чем видели его они. Пока он не вмещался в образ врага. Он мог возмущаться, но толку от этого было не больше, чем от битья кулаком в каменные стены, которые вставали вокруг, заживо замуровывая его, как в гробнице.

Престон стоял в полной тишине и неподвижности, а это осознание заполняло его тошнотворной сковывающей яростью.

К счастью, больше от Престона не потребовалось ничего делать и отвечать на какие бы то ни было вопросы. Руки тряслись, он сжал их в кулаки так, что побелели костяшки, и коротко, рвано дышал. Даже на лбу выступил холодный пот. На миг он испугался, что студенты заметят, что они получат ещё один повод посмеяться над ним. Но никто не задержал на нём взгляд. Какая бы метаморфоза ни происходила с Престоном, он остался с ней наедине.

Когда прозвенел звонок, студенты собрали вещи и бросились к двери. Едва аудитория опустела, мастер Госсе схватил Престона под руку. Профессор, кажется, тоже не заметил ничего необычного.

– Идёмте, юный скептик! – торопливым лихорадочным шёпотом позвал Госсе. – Нас ждут великие глубины!

В кабинете мастер Госсе раскладывал веером страницы дневника Ангарад, а Престон молча стоял на коленях рядом. Госсе неразборчиво бормотал себе под нос. Он разложил страницы полукругом, как в Музее Спящих. Но в его кабинете было куда больше хлама, и, потянувшись за очередными страницами на столе, он сбил локтем стопку книг. Копия «Нейриады» в переводе Лоуса упала на пол.

– Закройте глаза, Элори, – приказал Госсе.

Слова профессора окутали его, как порыв ледяного ветра, и Престон покрылся мурашками от злости. Хотелось отказаться. Хотелось разбросать аккуратно разложенные страницы; хотелось выбежать из кабинета. Нет, ещё хуже. Хотелось сделать ещё хуже, понял он. Хотелось разорвать на клочки сам этот жестокий, предательский мир.

«А может, построить новый».

Голос в голове и принадлежал ему, и нет.

Престон закрыл глаза. Через мгновение он ощутил запах соли и дыма. И услышал глубокий, знакомый, звучный голос колоколов.

Престон открыл глаза, и зрение немедленно прояснилось, хотя очки в очередной раз исчезли. Он поднялся на ноги и огляделся, обежав взглядом уже знакомый зал: статуи и их застывшие мраморные лица, каменные колонны, поднимающиеся к сводчатому потолку, арка, ведущая во второй зал, где замерла Эффи. Звонили колокола, и звук гудел внутри, будто второе сердце.

Не сразу Престон понял, что мастера Госсе нет.

Он слегка испугался. Но может, профессор просто упал – утонул? – в другой зал. Престон в последний раз окинул взглядом помещение, выглянул в большое окно, хрупкое стекло которого не впускало море. И потрясённо застыл.

Мастер Госсе плавал, неподвижно распростёршись в воде, с закрытыми глазами. Престон подошёл к окну и коснулся ладонями стекла. Открыл рот, чтобы позвать наставника, но не успел – незнакомый голос позвал из-за спины его самого.

Престон резко обернулся. Перед ним стоял мужчина в длинной золотой мантии, чёрная с проседью борода, обрамлённая косичками, спускалась ему на грудь. Рукава мантии скрывали кисти рук, на лбу лежал железный обруч с единственным зелёным камнем. Престон уже встречал это лицо – по меньшей мере, гипсовую маску спящего Аньюрина Сказителя. Но этот человек, широкоплечий, ростом не уступающий Престону, с железным обручем на челе, напоминал не придворного музыканта, а короля.

Совершенно не тот, кого он ожидал и надеялся встретить. Не отец. Престона охватило разочарование, а с ним – лёгкий трепет страха. Правда это или нет, но он смотрел на одного из семи Спящих Ллира, человека, прославившегося своими воинственными националистическими стихами. Человека, под чьи слова веками поднимали оружие против аргантийцев.

– Вы… – прошептал Престон. – Как вы… Что вы здесь делаете?

Но тот лишь ласково улыбнулся.

– Задай этот вопрос себе, – сказал он. – Это ведь ты меня призвал.

– Нет, – покачал головой Престон. – Нет, я… Не может быть. Этого не может быть.

Человек перед ним вновь улыбнулся той же располагающей улыбкой.

– О юный, не веришь, резоны любя, но колокол этот звонит для тебя.

Звучало в ритме песни. Стихотворения. Престон ещё яростнее затряс головой.

– Скажите, как их остановить, – сказал он. – Скажите… а что случилось с мастером Госсе?

Собеседник равнодушно глянул в окно.

– Ты не хотел, чтобы он был здесь, – сказал он. – И поэтому он сюда не попал. Но не тревожься за него. Он проснётся невредимым – пока ты не пожелаешь иного.

– Я не желаю ему вреда, – торопливо ответил Престон. Но внутри что-то вздрогнуло, будто он солгал.

– А чего же ты желаешь, сын Арганта, сын Ллира? – спросил, поблёскивая глубокими голубыми глазами, этот человек. – Весь мир перед тобой. Он станет таким, каким ты пожелаешь.

– Я…

Всё это было совершенно непостижимо. «Просто сон, просто сон». Но чем больше Престон повторял это сам себе, тем меньше верил. Это были просто слова – ничего, кроме дыхания и движений голосовых связок. Слова не могут изменить мир – никакой из миров.

Но несмотря на это, слова всё равно покатились с языка. Слова детские, спонтанные, дрожащие, но решительные.

– Я хочу увидеть отца.

В этот же миг воздух подёрнулся рябью. Мужчина кивнул в знак согласия – невероятно, но будто склоняясь перед требованиями Престона, будто это не на его челе лежал венец. Будто это Престон – какой-то король. Он направился прочь, и золотая мантия волочилась по сверкающим лужам на каменном полу, пока он шёл к арке, за которой тянули свою бесконечную музыку колокола.

Из той же самой арки, в которой скрылся человек в венце, появился другой. Престон сразу узнал его – по целеустремлённой походке, по тому, как он сутулился, словно бы извиняясь за высокий рост – он был на два дюйма выше Престона. Они как-то встали спиной к спине, чтобы сравнить, и мама качала головой и притворно вздыхала, а брат не мог дождаться своей очереди.

– Tadig, – прошептал Престон, когда человек подошёл, и протянул руку.

На этот раз отец не исчез; Престона не выдернуло обратно в реальный мир, не дав ему и парой слов обменяться с отцом. Тот улыбнулся той же знакомой лёгкой улыбкой, от которой на щеках у него появлялись ямочки, а в уголках глаз – морщинки.

Отец мягко взял Престона за руку. Тёплая кожа, мозолистые, но приятные на ощупь пальцы. Он был осязаемым, настоящим; он дышал, в жилах его текла кровь. И в глазах его не было той отстранённой бессмысленной дымки, как в последние недели жизни, не было тумана, который не давал ему разглядеть реальность, как когда пытаешься рассмотреть что-нибудь через покрытое трещинами стекло. Отец был в точности такой, как и раньше, до несчастного случая, который убил его разум и сожрал воспоминания, как точит скалы вода.

– Престон, – сказал отец. – Da garout a ran.

«Я люблю тебя».

Аргантийский – северный язык, наречие дедушки и бабушки Престона, на котором говорили в их заснеженной горной деревушке. Престон так долго не слышал его. Даже мама, с которой он изредка созванивался, говорила только по-ллирийски. Эти слова омыли его, пропитали до самых костей.

– Я скучал по тебе. – Голос Престона дрогнул. – Da garout a ran. Я скучал. Я…

Он нетвёрдо шагнул вперёд, и отец обнял его. Престон прижался к папиному плечу, из груди вырвался всхлип. Но в уголках глаз не было ни слезинки. Здесь он не мог плакать. Престон создал для себя мир, в котором нет ни страха, ни горя, ни плача. Идеальный мир, заключённый в камне, подвешенный в сверкающей тишине. Мир, который, внезапно понял Престон, ему не хочется покидать.