Долгие годы я трудился над этой задачей; ещё дольше размышлял о её истинном назначении. Не скажу, что мы народ чрезмерно несчастный – по крайней мере, на мой взгляд, хотя положение моё, быть может, мешает мне разглядеть суетные унижения и ежедневные бури, скажем, крестьянина в его тонущей лачуге. Они, кто знает о жизни королей и героев не более, чем блоха – о литургии святых, и кому, как ни странно, я должен адресовать свои сочинения, – они даже читать не умеют.

Думаю, меня ввели в заблуждение. Те, что именуют себя королями, – вот кому нужны уверения в их неприкосновенности, в бессмертии. Аристократы в париках, принцы во дворцах – все земные блага у них в руках, а страх не отпускает.

Я пишу, чтобы уверить их в бессмертии. Все они – мелкие люди, в сущности, боящиеся смерти, а ещё больше – собственного ничтожества, ничуть не лучше презираемых ими крестьян. Они боятся принять: король может умереть. Боятся признать: в конце концов, все короли должны умереть.

– Элори.

Престон едва ступил за порог зала, как к нему подошёл мастер Госсе. На щёки наставника вернулся румянец – помогла, несомненно, сигарета, которую он жадно курил. Взгляд его сиял самодовольством. Гордостью.

– Мастер Госсе. – Голос Престона хрипел от усталости. – Я…

– Не нужно благодарностей, – тот махнул рукой. – Вопрос принципа. Отчисление вообще не должно было рассматриваться. – Он закатил глаза, затянулся. Дым проник в ноздри Престона, и пустой желудок сжало.

– Но… – начал Престон неуверенно.

– Не нужно благодарностей, – перебил Госсе тем же мягким тоном. – Однако у вас есть моя вещь. Будьте добры, верните.

Престон замер.

– Ну же, Элори. Не думали же вы, что я не замечу?

Покрывшись мурашками, Престон запустил руку в карман. Пальцы сомкнулись вокруг ключа от музея.

– Отдавайте, – сказал Госсе. – Знаете, я не считал вас воришкой. Украсть прямо со стола – дерзко. Использовать – ещё более того.

Во рту у Престона пересохло.

– Сомервелл вам доложил.

– Разумеется. Раз взлома не было, стало быть, дверь открыли ключом.

Пальцы Престона впились в металл.

– И что вы ему сказали?

Госсе благостно улыбнулся:

– Не выдал вас. Не бойтесь.

– Но…

– И в газеты это не попадёт, – продолжил Госсе. – Сомервелл проследит. Вдумайтесь: публика в ужасе и гневе узнает, что их драгоценных Спящих осквернили. Сомервелла немедля сместят. Министерство культуры, возможно, приговорит его к смерти. – Госсе мрачно усмехнулся. – Нет, содеянное вами останется нашей тайной.

– А то, что я нашёл? – Престон понизил голос. – Вы тоже видели. Аньюрин… без маски.

Выражение лица Госсе стало нечитаемым. Тень скользнула по нему, свет в глазах за дымчатым стеклом дрогнул.

– Видел, – наконец ответил он. – Но видеть – одно, верить – другое. Вы теперь верующий, Элори?

– Я верю, что нам всю жизнь лгали. О превосходстве Ллира и его мнимого короля. О сказителе, слагавшем песни в его честь. А вы знали всё с самого начала, верно? Знали, что эти истории – ложь?

– Я самый знаменитый профессор литературы в стране, – нескромно заметил Госсе. – Разумеется, мне ведомо, что кроется под той ложью, которой кормят нас политики, дабы сохранить мир и единство.

– Не мир, – возразил Престон. – Оправдание войны.

– Что ж, в некоторых случаях – да, – согласился Госсе. – Когда власти нужно сплотить граждан, им выгодно рисовать определённую картину истории острова. Определённый образ врага. Для вас же это не новость? «Нейриада» фрагментарна. Поздние учёные заполнили пробелы. Третий Спящий, Тристрам Марле, – он одним из первых внёс дополнения.

– И кое-что поправил, – холодно парировал Престон. – Подлинная история королевской дочери, живущая в местных мифах – в аргантийских! – не выставляет Нейрина в таком уж благородном и благостном свете.

– Звучит как тема для статьи, – тонко улыбнулся Госсе.

– Я не собираюсь писать чёртову статью! – Яркий свет коридора резал глаза. Престон зажмурился, ища передышки. – Просто скажите правду. Сейчас. Всю.

Брови Госсе поползли вверх:

– Я полагал, вы прежде всего учёный.

Престон и сам не знал, кто он теперь.

– Вот что, – продолжал Госсе. – Вы даёте мне то, что я хочу. Я даю вам то, о чём вы просите. Равный обмен. Звучит справедливо?

Престон открыл глаза, вздохнул. Пальцы всё ещё сжимали ключ в кармане. Под пристальным взглядом Госсе он вынул руку, протянул ключ на раскрытой ладони.

– Умница, – сказал Госсе. – Но вы ведь знаете: мне нужно не только это.

Колокола густо и торжественно зазвенели в сознании Престона.

– Знаю.

– Так идёмте. – Госсе забрал ключ и сунул в карман. – Лучшего момента не найти.

– Подождите. – Престон поднял голову и наконец встретил взгляд Госсе, не моргнув. – Я подойду к экспозиции. Сперва мне нужно кое-что сделать.

Снег падал порывами, устилая брусчатку ледяной кашей, слишком мокрой, чтобы лечь, и она таяла в опасный глянец. На озере Бала стонал и трещал лёд. А вдали грохотал искусственный гром войны: рёв бомбардировщиков, лязг танков.

Престон заткнул уши и, стараясь не упасть на ступеньках, пошёл в больницу. Его узнали у входа, пропустили. Медсёстры на посту бросали на него сочувствующие взгляды. Он встряхнул влажными волосами и свернул в коридор к палате Эффи.

Она лежала в той же безупречной, застывшей неподвижности. Глаза закрыты, дыхание медленное, тяжёлое. Последние следы румянца на щеках исчезли.

Ангарад не покидала своего поста. Она сидела у постели, склонившись над книгой на коленях. Услышав шаги, захлопнула её и подняла взгляд.

– Моя книга, – слегка покраснев, сказала она. – Знаю, звучит самовлюблённо, но я подумала, вдруг поможет. Вдруг она услышит, как я читаю вслух…

Престон опустился на стул с другой стороны кровати.

– «Не знала я, что шов мира пролегает не между живыми и мёртвыми, но между реальным и неизведанным».

Ангарад охнула:

– Что ты сказал?

– Ваши слова, – ответил Престон. – Из дневника. Теперь я понимаю. Этот мир небезопасен. Никто не выдерживает реальность. За утешением мы обращаемся к снам.

У Ангарад опустились уголки губ, задрожал подбородок. Она сглотнула. Долго молчала, а когда заговорила, голос её был полон слёз:

– Если бы можно было навеки укрыться в снах… Но мы обязаны жить.

– Знаю, – сказал Престон. – Теперь я и это понимаю.

Аппараты, подключённые к Эффи, пикали мерно и упрямо. Она была бела как мрамор, Престон решился коснуться её руки – холодна как камень.

Сердце медленно проваливалось в бездну. Он взглянул на Ангарад:

– Можно мне побыть с ней наедине? – попросил он.

– Конечно, – тихо ответила она, поднимаясь. – Я подожду за дверью.

Когда она вышла, Престон какое-то время просидел неподвижно. Слушал ритм аппаратов. Чувствовал под ладонью ледяную кожу Эффи. Потом он пододвинул стул ближе, приник головой к простыне.

– Тяжело, – прошептал он в ткань. – Знаю. Держаться тяжело. Но отпускать – ещё тяжелее.

Конечно, неподвижное тело Эффи не ответило. Престон сжал её холодную руку. И наконец позволил сомкнуться тяжёлым векам.

Солёно-дымный вкус воздуха ощутился ещё до того, как он открыл глаза. Ледяные капли морской воды оседали на коже. Колени ныли, вжимаясь в мраморный пол.

Без следа своей земной слабости Престон поднялся. Стены дворца возводились вокруг будто одной лишь силой его взгляда. Вот знакомые статуи: юноша в мантии, русалка на камне, древний король на троне, рыцарь в доспехах, дева с водорослями в волосах. В этом зале всё было как прежде, так, как он и представлял себе.

Всё, кроме одного. Впереди в невозможном свете из окон сверкал стеклянный гроб.

У Престона подкосились ноги, когда он пошёл к нему. Сердце грохотало в ушах, наконец-то заглушая неумолчные колокола. Он знал, кого найдёт, но от этого не становилось легче.

Эффи лежала внутри, руки сложены на груди. Золотые волосы струились среди бледных цветов – зимних камелий. На ней была тоненькая ночная сорочка, полупрозрачная, словно сокровище из иного времени, а может, иного мира – невозможного, вечного. Лицо белое, глаза закрыты, сон глубок и беспробуден.

«Всякий сон – живая смерть».

Дрожа, Престон опустился на колени. Прижал ладони к стеклу. Он не мог понять, дышит ли Эффи: не видел ни малейшего движения груди, ни лёгкой дрожи запёкшихся губ.

Он склонился, пока лоб не упёрся в стекло. Горло сжалось, в уголках глаз защипало, и наконец он заплакал.

Сначала сдержанно, а потом – нет. Рыдания сорвались с губ, слёзы заливали и туманили стекло. Он плакал от щемящей красоты её человечности. Какая безжалостная привилегия – любить.

– Я люблю тебя, – прошептал он. Слова лились легко, и он представить не мог, что же мешало ему раньше. – Я люблю тебя. Вернись, прошу.

Тончайшие трещинки поползли по стеклу, как паутинка. Престон поднял голову, заворожённо глядя, как рушится преграда. Когда стекло разбилось, осколки не упали – растворились, не оставив следа от гроба, лишь спящая Эффи.

Престон ждал, до боли затаив дыхание. Выражение лица Эффи не менялось. Мгновения плыли мимо, словно грузный плавник, попавший в течение. Зелёные факелы дымили на стенах. Совсем рядом, за мраморными стенами, ждало море.

– Прошу тебя… Не оставляй меня здесь одного.

Даже колокола, осознал Престон, умолкли.

Он вновь приник к подушке, уткнулся в спутанные золотые волосы. Слёзы текли солёными ручьями.

И тогда он почувствовал. Легчайшее движение – будто вода под ледяной коркой. Престон поднял голову и…

Эффи сделала вдох и открыла глаза.

– Ой, – прошептала она, прежде чем он успел отреагировать или что-то сказать. – Ты здесь.

– Да. – Он издал дрожащий звук, похожий на смех; безумное облегчение выплёскивалось наружу. – Я всегда буду здесь.

Она подняла дрожащую руку, коснулась его щеки:

– Ты плачешь.

– Знаю.

– Никогда не видела, как ты плачешь.

Он снова вздохнул. Прижал её руку к своему лицу. Слёзы струились между сплетёнными пальцами.

– Знаю, – повторил он. – Это потому, что я люблю тебя.

Она сглотнула:

– Не хочу, чтобы ты плакал из-за меня.

– Ничего. Когда влюбляешься, всегда может случиться так, что придётся поплакать.

Эффи кивнула – слёзы блеснули в её глазах, подсвечивая их зелень.

– Я хочу домой, – сказала она. – Ты… ты отведёшь меня домой?

– Да, – он почувствовал соль на губах. – Обязательно.

Он наклонился и поднял её – в реальном мире, в мире наверху ему не хватило бы сил, но это царство было создано для него, и здесь его воля была законом. Он закинул руки Эффи себе на шею и подхватил её под спину и под колени. Как жених невесту. Длинный газовый шлейф её белой сорочки скользил по мрамору.

Престон вышел из первого зала, не оглядываясь. Оставил позади статуи учёного, и русалки, и девы, и рыцаря, и короля. Оставил их в вечном сне.

Второй зал изменился. Зелёные факелы догорали, давая больше дыма, чем пламени, комнату пронизывало туманное марево. Воздух стал вязким, солёным – дышать было трудно. Одежда промокла; кожа Эффи покрылась холодной испариной.

Престон огляделся, и его охватила паника. По мраморным стенам шли трещины. Оконные стёкла истончились, колыхаясь, как пергамент. Вода просачивалась в щели, лужи на полу росли, всё вокруг становилось тёмным, зыбким, близким. Мир сжимался со всех сторон.

Эффи слабо вцепилась в его рубашку, ресницы её задрожали. Он крепче прижал её к себе, направляясь к постаменту её статуи. Опять он знал, что увидит, достигнув цели, но ничто не могло смягчить агонию, охватившую его, когда сквозь солёную мглу он увидел её.

Статуя треснула прямо посередине. Расселина шла от макушки до босых ног, и в ней росли мох, водоросли и крошечные белые ракушки. Водоросли обвивали руки и ноги, мёртвая морская звезда прилипла к щеке.

Ужас приковал Престона к месту, и на мгновение он лишился дара речи. Эффи зашевелилась у него на руках, прижалась лицом к его рубашке и издала тихий жалобный звук, похожий на мяуканье. Её пальцы слегка ослабли.

Всякий раз, когда он задерживался здесь прежде, он отчаянно хотел остаться и крайне неохотно возвращался в реальный мир со всеми его банальными страданиями. Но теперь, шагая вперёд, он то и дело жмурился, надеясь, что в любой момент его вытолкнет обратно. Что он проснётся.

«У тебя мало времени», – сказал некий внутренний голос.

– Эффи. – Престон слегка встряхнул её. – Не засыпай, хорошо?

– Я стараюсь, – пробормотала она.

Теперь он снова слышал их – колокола. Поскальзываясь, Престон отвернулся от разбитой статуи и направился к арке в последний зал. Сердце колотилось неровно, не попадая в ритм с музыкой колоколов. Не попадая в ритм с его собственным тяжёлым дыханием.

Престон шагнул в третий зал и обнаружил, что он не один.

Статуя короля виднелась вдали, колокола раскачивались и гудели наверху, но перед ним, в самом центре комнаты, стоял мастер Госсе.

Наставник повернулся к Престону. Его лицо было мертвенно-бледным, покрытым испариной, но, увидев Престона, он улыбнулся.

– Элори, я не ожидал вас так скоро.

Престон поднял взгляд, посмотрел сквозь стеклянный потолок и колеблющуюся сине-зелёную воду. Он увидел внутренний зал Музея Спящих, как и прежде, и тело мастера Госсе, лежащее ничком на полу рядом с разбитым гробом Аньюрина Сказителя.

– Ну? Не спросите, как мне удалось добраться сюда самостоятельно?

– Нет, – сказал Престон. – Всё это время вы твердили мне, что дело в вере в сказки. В магию. Но это не так. Дело в желании. Если кто-то хочет достаточно сильно, он тоже может попасть сюда.

– Возможно, и так. Но не каждый может так безукоризненно лепить этот мир по своей воле. Будь это мой сон… – мастер Госсе жестом обвёл зал, – …я бы оформил его немного иначе.

Он засмеялся – высоко, тонко, и от этого звука у Престона мурашки побежали.

– Это неважно. – Престон прижал Эффи к груди. – Вы уходите. И я тоже.

Мастер Госсе склонил голову набок:

– И с чего бы вам уходить?

Над головой застонали колокола, словно наконец выдавая свой древний возраст. На них был слой ржавчины, которого Престон не замечал прежде. А стеклянный потолок, казалось, деформировался и прогибался под напором воды, которая давила, стремясь прорваться внутрь.

– Потому что это сон, – сказал Престон, – а во сне нельзя жить вечно.

– Вы, несомненно, уже поняли, что это не обычный сон. – Мастер Госсе повернулся и картинным жестом указал на статую короля. Серебряная рука поблёскивала в мутных лучах света. – У этого места есть сила, способная дотянуться до реального мира. Мы едва прикоснулись к его потенциалу. Нас ждёт так много дел…

– Нет! – выпалил Престон. – Оно не просто касается реального мира – оно оскверняет его. Оно оскверняет нас обоих. Это безумие.

– Возможно, лишь безумие позволяет увидеть всю истину целиком.

Престон лишь покачал головой. Потолок скрипнул, мелкие трещины поползли по стеклу как паутина. Море яростно билось о него, пенилось, как прибой.

– Вы ошибаетесь, – сказал он. – Здесь нет истины. Лишь приятные фантазии. Приятные, как вера в сказки. – Он мотнул головой, указывая на статую короля. – Всё это построено на лжи. Не было никакого Аньюрина Сказителя.

Мастер Госсе не изменился в лице.

– Ну да, не в буквальном смысле. Не было одного-единственного человека, написавшего эту эпическую поэму. Он – собирательный образ разных авторов; скорее всего, школы поэтов. На протяжении веков другие писатели вносили в текст свои правки. Но как персонаж, Аньюрин Сказитель реален – так же реален, как Король фейри у Ангарад. Так же реален и так же необходим. Народ Ллира нуждается в нём. Он – душа нации.

– Если душа нации требует врага, то она не имеет права на существование вообще. – Престона тошнило, вся накопленная так долго ярость поднималась в нём. – Нейрин был королём всего острова. Нам полагается верить, что война между Ллиром и Аргантом – это какая-то древняя кровная вражда. Что каждый ллириец и аргантиец должен чувствовать вражду к другому самим своим нутром. Но правда куда банальнее. Речь о богатстве, и территории, и обо всех прочих обычных, мирских вещах, которые не вписываются в сказку. Остров когда-то был единым. В его разделении нет ничего естественного или неизбежного. Лишь низменное дело рук людей.

– Да, – сказал мастер Госсе. – Человеческая прихоть и жадность лежат в основе того, что должно быть справедливой и благородной войной. – Он с лёгким отвращением покачал головой. – Тем больше причин искать убежище здесь, не так ли? Сын Арганта. Сын Ллира. Это единственное место, которое ты сможешь по-настоящему назвать домом. В этом мире ты всё равно что король.

У Престона сдавило горло. Ему пришлось сглотнуть, прежде чем он сумел ответить:

– Я не хочу править. Я просто хочу…

Его прервал оглушительно громкий треск. Один из колоколов раскололся прямо посередине и теперь умолк.

Мастер Госсе раздражённо вздохнул.

– Это из-за неё, да? Ты откажешься от всего этого ради неё?

Престон опустил взгляд на Эффи. Она снова стала совсем неподвижной, а хватка на его рубашке ослабла. Она будто снова потеряла сознание, и его пронзил приступ страха. Её веки дрогнули и закрылись.

– Да, – сказал он, подняв взгляд на Госсе. – Я отказался бы от всего. Я отдал бы всё.

– Всё, – эхом повторил Госсе. – Всё?

Его взгляд метнулся куда-то за левое плечо Престона. Престон обернулся. Позади него, в луже мутного света, стоял отец.

Сердце Престона споткнулось.

– Tadig…

Отец не ответил. Он не двинулся к нему; он лишь улыбнулся знакомой улыбкой с ямочками на щеках. Это была та самая улыбка, которую Престон видел, когда отец выигрывал партию в шахматы, когда замечал кролика на лужайке, когда целовал мать в макушку перед тем, как отправиться спать.

– И что же? – спросил Госсе. – Ты же не собираешься отказаться от всего, что этот мир может предложить?

Слёзы затуманили зрение Престона, пока он смотрел на отца, стоящего в нескольких шагах от него. Его ужасно тянуло к нему. Хотелось, чтобы его взяли на руки, снова обняли, чтобы его любил человек, который знал его не просто как аргантийского диверсанта, занудного студента литературного колледжа и мужчину, который не позволял себе плакать. Он хотел, чтобы его снова держали на руках, как маленького мальчика, мальчика, который наполовину жил в снах.

Но тот мальчик исчез, и его отец тоже исчез. Эта история дошла до последней страницы.

– Прости, – прошептал Престон. – Прости. Я люблю тебя. Da garout a ran.

Отец не ответил. Он лишь улыбался, но от него исходила любовь – теплом, которое было почти видимым, как пульсация света.

Престон плотнее прижал к себе Эффи. Она казалась тяжелее, податливее. Дышала медленно и тяжело.

Он повернулся к мастеру Госсе.

– Предлагаю просыпаться, профессор. Этому сну приходит конец.

Престон поднял взгляд, мастер Госсе за ним. Стеклянный потолок трескался, как лёд. А за ним шёл трещинами и пол Музея Спящих. Слышался грохот, громкий, близкий, будто мраморные стены дворца ломались и разлетались на осколки, как и стены музея. На спящее тело мастера Госсе сыпался дождь из штукатурки.

Наставник испуганно воскликнул.

– Элори…

– Просыпайтесь, профессор, – повторил Престон. – Если не хотите, чтобы сон стал вечным.

Он не стал дожидаться ответа мастера Госсе. Просто закрыл глаза. Колокола разбились и больше не звонили. Но за миг до того, как его выдернуло в реальный мир, он почувствовал, как хлынула внутрь вода.

Он проснулся в той же позе – голова на простыне, дыхание рваное. Медленно-медленно он поднял голову.

Белая комната плыла и кружилась. Престон пытался проморгаться, вернуть себе зрение, но всё оставалось размытыми пятнами цвета. Он не видел цифры на пищащих аппаратах, слова на обложке книги, которую оставила на тумбочке Ангарад. Не видел даже черт лица Эффи.

«Эффи!»

Престон встал, подошёл к изголовью кровати, склонился так низко, что его дыхание коснулось щеки Эффи. Так низко, что в подарок увидел: её глаза распахнулись.

Он всхлипнул:

– Эффи…

Её зелёные глаза всё ещё были мутными со сна. Но бледные губы прошептали в ответ:

– Престон…

Она всё видела? Она знала? В её мутном взгляде не было узнавания, не было незаданных вопросов. Может, она уже всё забыла: изумрудные факелы, собственную статую, стеклянный гроб, стычку с мастером Госсе?

Колокола?

Престон их не слышал. Ни отзвука, самого слабого, самого дальнего. И поэтому он понял: всё кончено. И ещё потому, что зрение опять упало. Ему снова были нужны очки. Он едва не засмеялся. Такая банальность.

Он склонил голову и взял Эффи за руки. Они были уже теплее. Кончики пальцев перестали быть голубыми.

– Любимая, – прошептал он. – Прошу, не уходи.

Эффи сглотнула. Хрипло, едва слышно она ответила:

– Ладно. Я останусь.

По щеке Престона сбежала одинокая слеза. Они не были в безопасности. Может, никогда и не будут. Но стены рухнули, и они обрели свободу.